Luna Mir – Я влюбилась в призрака (страница 1)

Luna Mir

Я влюбилась в призрака

Глава

Доченька, я долго не продержусь… — дрожащая, почти невесомая рука матери легла на нежную щёку дочери, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую её черту.

— Мамочка, не нужно так говорить! Тебя обязательно вылечат! — голос Со Ён звенел, как надтреснутый хрусталь, а её собственные пальцы, холодные и неуверенные, сжимали другую руку матери, ту, что была испещрена капельницами и казалась такой хрупкой.

— Доченька, послушай… тебе надо ехать к отцу. Он присмотрит за тобой. Тебе двадцать один, я понимаю, что ты уже взрослая, но скоро начнётся учёба в колледже. Тебе как-то нужно жить, понимаешь? А он… он хорошо зарабатывает. Устроит тебя у себя как-нибудь. — Женщина говорила шёпотом, прерывисто, вытирая ладонью слёзы, навернувшиеся на её ресницы.

— Мама, но он даже ни разу не вспомнил обо мне! Только деньги и присылал. Ты думаешь, я ему нужна?

— Нужна, доченька, нужна… — приговаривала мать, и в этом повторе была вся её иссякающая сила, вся мольба и надежда, вложенная в два простых слова.

В кабинет вошёл доктор. Его шаги по линолеуму звучали приглушённо и обречённо.— Здравствуйте. Как вы себя чувствуете? — Его взгляд был печальным, совсем поникшим, словно он нёс на своих плечах груз всех непроизнесённых диагнозов. Он знал. И от этого знания его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Буду с вами откровенен, госпожа Со Юн. У вас… рак последней стадии. И по нашим меркам вам осталось примерно полтора месяца. В лучшем случае. В худшем… меньше месяца. — Его голос дрожал, предательски срываясь на согласных, но женщина лишь нежно улыбнулась, глядя на него с бездонной, почти неземной покорностью.

— Спасибо вам за вашу работу. Я понимаю, что сделать уже ничего нельзя.

Со Ён сидела, словно окаменевшая. Слёзы текли по её лицу беззвучными, горячими ручьями, оставляя солёные тропинки на коже. Она не всхлипывала — она растворялась в этой тихой водобной боли.

— Всё хорошо, милая. Мама пожила достаточно. Значит, так должно быть. Бог отвел мне столько времени… Я ни о чём не жалею. Ведь я родила такую прекрасную девочку. — Улыбка матери в этот момент была подобна слабому лучу солнца, пробивающемуся сквозь тяжёлые тучи — хрупкая, но невероятно светлая.

Доктор, не в силах вынести эту сцену, молча вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения.

Мы обнялись. Я прижалась к её худому плечу, вдыхая знакомый, больничный запах, смешанный с едва уловимым ароматом её духов — тех самых, что она любила всю жизнь. Мы лежали так, замершие во времени, пока тиканье часов сливалось с биением наших сердец. Казалось, сама вселенная затаила дыхание.

Потом запищал аппарат. Резкий, пронзительный, ледяной звук, разорвавший тишину на тысячи острых осколков. Сердце во мне остановилось, а потом забилось с бешеной, животной силой. Я в панике ударила по кнопке вызова, мои пальцы скользили, не слушаясь.

Потом была суета. Белые халаты, мелькающие в дверном проёме. Отчаянные, резкие команды. Шуршание плёнки, лязг металла, прерывистые звуки аппаратуры. Они боролись за неё, эти люди в белом, их движения были чёткими и быстрыми, но в их глазах читалась та самая печальная покорность, что была минуту назад в глазах матери. Это был танец отчаяния, поставленный на повтор, и я знала его финал ещё до начала.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Суета сменилась гробовой, давящей тишиной. Она вошла в палату и заполнила каждый уголок, вытеснив собой даже воздух. Теперь в комнате были только я, моя бездыханная мать и тот самый врач, который неловко, но очень нежно похлопывал меня по спине, словно пытаясь вернуть к жизни и меня.

— Проститесь с матерью, пожалуйста. Я зайду позже… оформлю документы. Мои соболезнования, мисс Со Ён.

Его голос прозвучал откуда-то очень издалека, будто из-под толщи воды. Он вышел, оставив меня наедине с этим новым, чудовищным миром. Миром, в котором больше не было её тепла, её шёпота, её улыбки. Миром, где я осталась совершенно одна.

Я смотрела на её лицо. Теперь оно было спокойным, все морщинки разгладились, ушла та гримаса сдержанной боли, что жила в уголках её губ все эти месяцы. Она казалась просто спящей. И я ждала, ждала, что грудь её вот-вот вздымется, что она откроет глаза и скажет: «Доченька, не плачь». Но тишина лишь густела, превращаясь в осязаемую реальность, в стены моего нового одиночества.

Горе накатило не сразу. Сначала пришло пустое, оглушительное недоумение. Как? Почему именно сейчас? Как это вообще возможно — чтобы её не стало? Потом, из самой глубины, из тёмных, непроглядных недр души, поднялась чернота. Она вырвалась наружу низким, надрывным стоном, который перешел в рыдания, в крик, в нечленораздельный вопль, наполнявший палату, коридоры, всю вселенную. Я кричала от боли, которая разрывала меня изнутри. От горечи, что была кислее самого сильного яда. От леденящего ужаса перед будущим, что теперь растягивалось передо мной как бескрайняя, бездорожная пустыня.

Я кричала, потому что осталась одна. Потому что мать была для меня всем. Моим якорем, моим домом, моей вселенной. А теперь эта вселенная схлопнулась в тихую, холодную точку на больничной койке.

И когда силы окончательно покинули меня, когда от крика осталась лишь беззвучная дрожь, я опустила голову на прохладную простыню рядом с её рукой. И в этой тишине, пахнущей антисептиком и смертью, я впервые по-настоящему услышала эхо её последних слов: «Ты нужна». Они звучали не утешением, а приказом. Приказом жить. Дышать. Идти дальше. К отцу, в незнакомый город, в чужую жизнь.

Но как идти, когда земля уходит из-под ног? Как дышать, когда воздух превратился в свинец? Ответа не было. Была только холодная рука матери под моей ладонью и долгая, бесконечная ночь, только что наступившая за окном. Ночь, в которой мне предстояло научиться жить заново. Или раствориться в ней без следа.

Всю ночь я проплакала над кроватью матери, пока за окном темнота медленно сменялась холодным, безразличным рассветом. Когда слёзы иссякли, осталась лишь пустота, тяжёлая и густая, как смола. Устало, почти механически, я побрела к стойке регистрации. Бумаги, бланки, печати — мир требовал своего, настойчиво напоминая о неоплаченных счетах, о формальностях, которые бесстрастно переживают самую острую боль. Я заполнила всё, что требовалось, расписалась в аккуратных клеточках, оплатила счета. Звяканье монет, шуршание купюр казались кощунственным звуком на фоне тишины, поселившейся в душе.

Опустошённая, я вернулась в наш дом, который сразу стал слишком большим и безмолвным. Маму уже увезли. В пустой квартире витал лишь запах лекарств и тишина, непривычная, давящая. Я умылась ледяной водой, глядя в зеркало на заплаканное, чужое лицо. Без аппетита проглотила кусок хлеба, словно выполняя долг перед телом, которое ещё продолжало жить. Надела чёрное платье — строгое, без украшений, такое, какое она бы одобрила. И приготовилась к церемонии прощания.

Она прошла тихо, почти призрачно. Никто не пришёл. Только я, урна с прахом, да скромный букет белых хризантем. Эта тишина была не просто отсутствием звука — она была воплощением одиночества моей матери, которое теперь стало моим наследством. Ведь после моего рождения она всё оставила: колледж, где мечтала стать художницей, подруг, чей смех постепенно затих в телефонной трубке. Её миром стали я и бесконечные работы, смены, подработки — всё, чтобы у меня было самое необходимое. Её мир сузился до размеров нашей маленькой квартиры, а потом и вовсе до границ кровати. И теперь, в этот последний путь, её провожала только я.

Я стояла и смотрела на маленькую урну и на фотографию, где она улыбалась — молодо, беззаботно, ещё не зная, как круто изменит её жизнь моё появление. Слёзы текли по щекам беззвучно, горячими солёными ручьями. Я не молилась в привычном смысле, но всё во мне умоляло незримые силы: «Пусть ей там будет хорошо. Пусть она наконец-то отдохнёт. Пусть будет счастлива». Казалось, даже воздух в ритуальном зале застыл, внимая этому беззвучному крику души.

После церемонии, крепко прижимая к груди холодную фарфоровую урну, я пошла домой. Домой, где её уже не было. На тумбочке у её кровати, как и неделю назад, лежала записка. Листок был помят от частых прикосновений. Её почерк, такой родной и неуверенный в последние месяцы, выводил адрес и номер телефона — того, кого я никогда не знала. Отца. Эту записку она писала с таким трепетом, с такой наивной надеждой, словно этот клочок бумаги мог стать мостом через всю пропасть прожитых лет.

Я поставила урну на обеденный стол, на ту самую скатерть, которую она так любила. И опустилась на диван. За окном раскинулось ночное небо — глубокое, бездонное, усыпанное холодными, не мерцающими звёздами. Я уставилась в эту бесконечную черноту, почти не моргая, словно пыталась найти в ней хоть какую-то примету, знак, отправную точку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.