Лукин Евгений – Разбойничья злая луна (страница 49)
Я обошёл весь этаж, и везде меня ждала одна и та же картина: проводка – исправна, лампочки – исправны, выключатели – исправны, напряжение – есть, света – нет.
Вид у меня, наверное, был тот ещё, потому что ко мне побежали со стаканом и с какими-то пилюлями. Машинально отпихивая стакан, я подумал, что всё, в общем-то, логично. Раз это сумасшедший дом, то и авария должна быть сумасшедшей. «А коли так, – сама собой продолжилась мысль, – то тут нужен сумасшедший электрик. И он сейчас, кажется, будет. В моём лице».
– Святослав Игоревич! – взмолилась ласковая врачиха. – Да разрешите вы ему! Скоро темнеть начнёт…
Главврач выкатил на неё и без того выпуклые глаза:
– Как вы не понимаете! Это же будет не уступка, а самая настоящая капитуляция! Если мы поддадимся сегодня, то завтра Снурову уже ничего не поможет…
– Посмотрите на молодого человека! – потребовал вдруг интеллигентный доктор. – Посмотрите на него, Святослав Игоревич!
Главврач посмотрел на меня и, по-моему, испугался:
– Так вы предлагаете…
– Позвать Снурова, – решительно сказал интеллигентный доктор. – Другого выхода я не вижу.
Тягостное молчание длилось минуты две.
– Боюсь, что вы правы, – сокрушённо проговорил главврач. Лицо его было очень усталым, и он совсем не походил на гипнотизёра. – Елизавета Петровна, голубушка, пригласите сюда Снурова.
Ласковая врачиха скоро вернулась с маленьким человеком в пижаме. Он вежливо поздоровался с персоналом и направился ко мне. Я слабо пожал протянутую руку.
– Петров, – сказал я. – Электрик.
– Снуров, – сказал он. – Выключатель.
Несомненно, передо мной стоял виновник аварии.
– Ты что сделал с проводкой, выключатель?! – Меня трясло.
Снуров хотел ответить, но им уже завладел Святослав Игоревич.
– Ну вот что, голубчик, – мирно зарокотал он, поправляя пациенту пижамные лацканы. – В чём-то мы были не правы. Вы можете снова включать и выключать свет…
– Не по инструкции? – изумился Снуров.
– Как вам удобнее, так и включайте, – суховато ответил главврач и, массируя виски, удалился по коридору.
– Он на меня не обиделся? – забеспокоился Снуров.
– Что вы! – успокоили его. – Он вас любит.
– Так, значит, можно?
– Ну конечно!..
Я глядел на него во все глаза. Снуров одёрнул пижаму, посмущался немного, потом старательно установил ступни в положение «пятки – вместе, носки – врозь» и, держа руки по швам, запрокинул голову. Плафон находился как раз над ним.
Лицо Снурова стало вдохновенным, и он отчётливо, с чувством сказал:
– Щёлк!
Плафон вспыхнул. Человек в пижаме счастливо улыбнулся и неспешно направился к следующему светильнику.
Не верь глазам своим
За мгновение до того, как вскочить и заорать дурным голосом, Николай Перстков успел разглядеть многое. То, что трепыхалось в его кулаке, никоим образом не могло сойти за обыкновенного горбатого окунишку. Во-первых, оно было двугорбое, но это ладно, бог с ним… Трагические нерыбьи глаза снабжены ресницами, на месте брюшных плавников шевелили полупрозрачными пальчиками крохотные ручонки, а там, где у нормального честного окунька располагаются жабры, вздрагивали миниатюрные нежно-розовые, вполне человеческие уши. Правое варварски разорвано рыболовным крючком – вот где ужас-то!
Николай выронил страшный улов, вскочил и заорал дурным голосом.
В следующий миг ему показалось, что мостки круто выгнулись с явной целью стряхнуть его в озеро, и Николай упал на доски плашмя, едва не угодив физиономией в банку с червями.
Ненатурально красный червяк приподнялся на хвосте, как кобра. Раздув шею, он отважно уставил на Персткова синие микроскопические
Забыв моргать, он смотрел на вздыбленные перекошенные мостки, на которых под невероятным углом стояла и не соскальзывала банка с ополоумевшим червяком. Поперек мостков белело брошенное удилище – минуту назад прямой и лёгкий бамбуковый хлыст, а теперь неясно чей, но, скорее всего, змеиный позвоночник с леской на кончике хвоста.
Николай, дрожа, огляделся.
Розоватая берёза качнула перламутровыми листьями на длинных, как нити, стеблях. Небо… Небо сменило цвет – над прудом расплывалась кромешная чернота с фиолетовым отливом. А пруд был светел. В неимоверной прозрачной глубине его просматривались очертания типовых многоквартирных зданий.
Николай охнул и мягко осел на лиловатый песок.
Мир сошёл с ума…
Мир?
«Это я сошёл с ума…» Грозная истина встала перед Николаем во весь рост – и лишила сознания.
Снять в июле домик на турбазе «Тишина» считалось среди представителей культуры и искусства делом непростым. Но художнику Фёдору Сидорову (коттедж № 9) свойственно было сверхъестественное везение, актёру ТЮЗа Григорию Чускому (коттедж № 4) – сокрушительное обаяние, а поэту Николаю Персткову (коттедж № 5) – тонкий расчёт и умение вовремя занять место в очереди.
Молодой Николай Перстков шёл в гору. О первом его сборнике «Окоёмы» хорошо отозвалась центральная критика. Николай находился в творческом отпуске: работал над второй книгой стихов «Другорядь», поставленной в план местным издательством. Работал серьёзно, целыми днями, только и позволяя себе, что посидеть с удочкой у озера на утренней и вечерней зорьке.
Кроме того, вечерами творить всё равно было невозможно: где-то около шести раздавался первый аккорд гитары и над турбазой «Тишина» раскатывался рыдающий баритон Чуского. А куплет спустя многочисленные гости Григория совсем уже пропащими голосами заводили припев: «Ай, нэ, нэ-нэ…»
К полуночи хоровое пение выплёскивалось из коттеджа № 4 и медленно удалялось в сторону пристани…
Беспамятство Николая было недолгим. Очнувшись, он некоторое время лежал с закрытыми глазами и наслаждался звуками. Шелестели берёзы. В девятом домике (у Сидорова) работал радиоприёмник – передавали утреннюю гимнастику.
Потом над поэтом зашумели крылья, и на берёзу тяжело опустилась птица. Каркнула.
«Ворона… – с умилением подумал Перстков. – Что же это со мной такое было?»
Надо полагать, временное помрачение рассудка. Николай открыл глаза и чуть не потерял сознание вторично. На вершине розоватой берёзы разевала зубастый клюв какая-то перепончатая мерзость.
Теперь уже не было никакой надежды – он действительно сошёл с ума. И полетели, полетели обрывки страшных мыслей о будущем.
Книгу стихов «Другорядь» вычеркнут из плана, потому что творчеством умалишённых занимается совсем другое издательство. На работе скажут: дописался, вот они, стихи, до чего доводят… Тесть… О господи!..
Перстков медленно поднялся с песка.
– Не выйдет! – хрипло сказал он яркому подробному кошмару. – Не полу-чит-ся!
Да, он прекрасно понимает, что сошёл с ума. Но остальные об этом не узнают! Никогда! Он им просто не скажет. Какого цвета берёза? Белая. Кто это там каркает? А вы что, сами не видите? Ворона!
Безумие каким-то образом овладело только зрением поэта, слуху вполне можно было доверять.
И Перстков ринулся к своему коттеджу, где с минуты на минуту должна была проснуться жена.
Два десятка метров пути доставили ему массу неприятных ощущений. Ровная утоптанная тропинка теперь горбилась, проваливалась, шла по синусоиде.
«Это мне кажется, – успокаивал себя Перстков. – Для других я иду прямо».
Пока боролся с тропинкой, не заметил, как добрался до домика. Синий деревянный коттеджик был искажён до неузнаваемости. Дырки в стене от выпавших сучков – исчезли. И чёрт бы с ними, с дырками, но теперь на их месте были глаза! Прозревшие доски с любопытством следили за приближающимся Николаем и как-то нехорошо перемигивались.
– Коля! – раздался испуганный крик жены. – Что это такое?
Из-за угла перекошенного коттеджа, держась тонкой лапкой за стену, выбралось кривобокое существо с лиловым лицом. Оно озиралось и что-то боязливо причитало.
Николай замер. Жена (а это, несомненно, была жена), увидев его, взвизгнула и опрометью бросилась за угол.
«Черт возьми! – в смятении подумал Николай. – Что ж у меня, на лбу написано, что я не в себе?»
Вбежав в коттедж, он застал жену лежащей ничком на полуопрокинутой, словно бы криво присевшей кровати.
– Вера… – сдавленно позвал он.