Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 37)

Внутри были детские рисунки. Очень много рисунков, сделанных цветными карандашами. Малыши с большими головами держались за руки, дракон испускал пламя, солнце садилось за озеро, корабли стреляли друг в друга в космосе. Некоторые дети подписали рисунки благодарностью Кратошу, некоторые только собственным именем. Их рукой явно водил кто-то из взрослых.

– Не меньше сотни детишек проводят каникулы благодаря мне, – пояснил Кратош. – Я сам живу очень скромно. Покупаю одежду, учебники, в прошлом году были телевизоры, сейчас понемногу оборудую компьютерный зал в приюте на Радости. Насколько могу. Считаю, что в мире слишком мало добра. Все относительно. У одних слишком много, у других слишком мало, и никто не считает, что ему в самый раз.

– Это потрясающе. В самом деле. И давно вы так?

– С последнего разговора с отцом этого господина.

– Это ведь куча денег. И вы сами, так скромно…

– Я одинокий мужчина, извините. А одинокому мужчине нужно или очень мало, или очень много. Здесь нет середины.

– В таком случае я позволю себе сказать честно. Как вы догадываетесь, о вас кое-что пишут в сети. Не всегда лестное. – Она взяла первый попавшийся рисунок. – Можно было бы это показать, рассказать людям о вас и об этих детях. Подумайте об этом, пожалуйста, хоть вы и скромный человек. Можно было бы собрать больше денег, подключились бы и другие, наверняка и мы тоже, как только встанем на ноги. Ведь эта картинка, рисуночек… У меня слов не хватает. Трогательно.

– Со мной не так просто, извините.

– Я подумала сейчас, что когда мы закончим с Магдаленкой, то можно было бы выделить, скажем, пару квартир для этих детей. Когда вырастут. Я помню, как мне было трудно. Первые взрослые годы это кошмар какой-то. Потом я познакомилась со Сташеком, и он протянул мне руку. Я боялась ему сказать, знаете? Взрослая идиотка. Как я должна была ему сказать, что никому не нужна была всю свою жизнь, только ему одному? Ну да ладно, речь не обо мне, не важно – важно лишь то, о чем мы тут разговариваем.

– Вы красиво говорите, в самом деле. Но это только слова, их у всех полны карманы.

– Я вам даю слова, вы мне даете немного времени. Мне кажется, это честно.

– Так, значит, вы не знали, как этому господину рассказать о своем несчастье. А мне выкладываете вот так, между прочим? Не слишком мне это нравится.

– Никто до сих пор меня не вынуждал делать это, извините.

Дорис потерла себе веки и сказала, что ей и так здорово повезло, потому что по-доброму вспоминает детдом. Научилась быть сильной и теперь знает, что такое радость и как ее найти в буднях. Другим это может оказаться трудней. Рассказывала о том, как некоторые старшие девочки ее мучили и как нашла защиту у других. Как потом сама пыталась передать добро, а зло оставить в себе. Не всегда это удается, потому что в такой девушке, как она, спит много зла. Приют, добавила она, учит разминать, разглаживать свою злобу, она лущится, как змеиная кожа. Сташек кусал губы и мучился своим молчанием.

– Ну что же, вам удалось как-то справиться, – голос Кратоша не выражал эмоций. – Интересно, как у вас получится дальше. Дело в ваших руках, а не этого господина. И мы оба прекрасно об этом знаем.

Он встал, показывая им дорогу к выходу. Сказал:

– Если позволите дать вам совет, я бы рекомендовал быть крайне осторожной. Я видел, как отец этого господина поступал с женщинами.

– Я знаю, что пан делает. Пан входит в рискованные инвестиции, а потом пан добивает инвесторов. Оттуда и денежки на сироток. Знаю таких. Но пан выиграл. Я дам пану ту квартиру, – не выдержал Сташек. – И те другие тоже, обо всем договоримся, потому что мы договорились, но пусть пан не таскается за мной и не пугает, потому что я не боюсь. Я исчезаю, пан исчезает. Подальше друг от друга.

Дорис вытолкнула его в коридор. В последнее время его часто выталкивали. Кратош спокойно сказал:

– Вы напрасно старались. Я же предупреждал, чтобы этот господин молчал.

Варшава прекратила расти, как молодое животное, которому переломали кости. Все силы ушли внутрь, на заживление ран после неожиданного падения. Рабочие оставили стройплощадки, освобождая место для призраков. Привидения покинули старые дома на Белянах, грустно шествовали по строительным лесам, закрытым полиэтиленовой пленкой, укладывались в фундаменты, словно принимая их за могилы. Живые же, мчащиеся утром по центру, заглядывали в пункт ксеро на Маршалковской, платили за копирование ста страниц, которых не имели, брали кофе в картонном стаканчике и устремлялись дальше.

Под мостом, где порой сиживал Кратош, собирались последователи разных богов, одетые в старые кожаные куртки и облегающие штаны. Их стареющие женщины обнажали плечи. Курили разное и жевали зерна какао. Смотрели друг на друга оценивающе и ожидали больших перемен, к которым не были готовы.

Курильщики, толпящиеся перед офисными зданиями на улице Ютженки, обменивались мнениями насчет того, когда в Польше в последний раз было хорошо, а также о том, кто недавно что себе купил, где был, что видел. Рассказывали, что какая-то чокнутая дает кофе задаром, если скопируешь пару страниц. Собственно, копировать даже и не нужно. Да, надо как-то крутиться, говорили они. Потом часть перемещалась в буфет, остальные распаковывали бутерброды и хомячили их по углам, чтоб никто не видел.

В спортзале, где когда-то тренировался Сташек, сделалось пустовато. Девушка с ресепшен соответствовала этому месту, так как все у нее было слишком большим – нос, губы и грудь; начинала понимать, что и зал тоже стал слишком большим для всего лишь нескольких занимающихся. Тоже больших. Маленькие исчезли. Аналогичные трудности переживали залы на Варыньского, проспекте Соединенных Штатов, на Мокотове и в Старых Белянах. Люди переходили в большие сетевые клубы, где не было больших атлетов. Сташек и Пирошек совсем перестали приходить.

Площадь Спасителя оставалась одним из немногих мест в Варшаве, которое росло, но осторожно, словно боясь чего-то. Открылись винный магазин и бар. В «Карме» все так же сидели актеры и журналисты. Многие выходили наружу, чтобы поговорить. Переходили на другую сторону, под арки. В шутку давали Дорис банкноту, чтобы скопировать ее сто раз. Двое неудачливых художников, один в костюме, другой в толстовке, просидели целый день в баре «Корсо», выпивая и ругая весь мир. Каждые несколько часов выбирались в ксеро, чтобы восстановить силы и слегка подкатить к Дорис.

Ксеро стало модным. Люди рекомендовали друг другу это место. Информация о пункте и кофе появилась и на порталах. Сперва краткая, потом расширенная. Неожиданно для Дорис и к неприкрытой злости Сташека под арки начали заходить журналисты и кулинарные блогеры. Спрашивали, как ей пришла в голову такая мысль и как она делает такой кофе. Дорис рассказывала и объясняла – то, что можно было объяснить. Ее улыбающееся лицо появилось на страницах местных газет.

Не все были довольны ее присутствием. Хозяева местных заведений заметили, что перед ксеро собирается толпа и хлещет кофе задаром или за полцены. Оказалось, что на полцены тоже должны быть чеки. Вскоре к Дорис пришел мрачный инспектор в компании старого знакомого. Сказал, что дальше так продолжаться не может, однако старый знакомый отвел его в сторону и разъяснил, как будет лучше. Ушли и больше никогда не вернулись. Этим старым знакомым был Кратош.

Ремонт Центрального вокзала внезапно заглох, и люди бродили по частично заблокированным подземельям, переходили улицы напролом, сводя с ума водителей. Национальный стадион получил козырек от дождя. У дорог строили экраны, полные птиц. В этих коридорах машины разгонялись и бились друг о друга, а ветер врывался в скелет стройки на Магдаленке, неся воду и семена трав.

Сташек пришел в ксеро под вечер и не сумел попасть внутрь. Махал Дорис из-за спин других, но она не смогла его разглядеть. Стоял, кусая губы. Подождал до восьми, когда Дорис осталась одна перед закрытием, и сказал, что с него довольно. Он не будет ждать, как обычный клиент, чтобы войти внутрь. Дорис ответила, что он не маленький ребенок и, когда работала его фирма, людям тоже приходилось ждать, причем иногда бессмысленно.

– Хорошо, что я здесь, – добавила она. – Иначе мы пошли бы ко дну на пару.

Сташек ответил, что она бросила его в самый трудный момент и что теперь он должен в одиночку справляться с проблемами. Как знать, может быть, если бы Дорис осталась в фирме, дела пошли бы лучше. Девушка захлопнула крышку ксерокса и закрыла дверь.

– А кто ходил с тобой за Кратошем?

– Ни хрена из этого не вышло.

– Ты неблагодарный сукин сын.

Сташек напомнил ей о квартире. Она швырнула в него ключами, он еле уклонился. В дверь заглядывали поздние клиенты и жестами спрашивали, открыто ли еще.

Ни одно такси не согласилось приехать к Сташеку. Люди проводили его в трамвай, подсказали потом, где выйти. Он немного заблудился среди домов. Видел светлые и темные силуэты, видел немного мутного цвета. Прохожие казались призраками. Он сказал себе, что очень устал. Отдохнет, и все пройдет. Он нашел нужный подъезд. Вызвал лифт.

Мать молча впустила его внутрь. Подала табурет, чтобы он мог присесть и снять обувь. Потом он присел в комнате. На столе появился обед, словно всегда его ждал.