Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 22)

Майя сказала, что придется подождать, пока божья коровка откроется, тогда они окажутся внутри. Бартека охватил ужас. Если действительно божья коровка раскроет белые деревянные крылья, то что может появиться у нее изнутри? Гнилой череп, огромный, как автомобиль, или охранник, который знает все тайны, и в том числе ту, самую страшную. Он дрожал и хватался за стены.

Было уже темно, когда крылья раскрылись. Охранник был невысоким человеком. Продал билеты по шестьдесят крон и впустил внутрь. Они уселись на тяжелых креслах из искусственной кожи, заказали вино. В полумраке актеры готовились к представлению.

Бартек боялся темноты. Его беспокоил мерный звук из динамиков. Хотел попросить Майю уйти отсюда, но ему не хватало смелости. Вокруг, на диванах и у столиков, сидели стройные юноши с волосами до плеч и в очках с черными оправами.

На сцену, темную до сих пор, упали два красных луча. С левой стороны выступила бледная девушка с обнаженной грудью и в золотой рогатой шапке. Напротив нее стоял юноша в цветной длинной мантии, украшенной треугольниками. Он держал копье. Между ними находилась ванна, а барабаны били как сумасшедшие.

Девушка понемногу раздела молодого человека. Татуированный крокодил полз по его животу в направлении сердца. Помогла юноше зайти в ванну, в которую он погрузился по плечи. Вода, благодаря освещению, была красной. Юноша положил копье перед собой. Девушка долго мыла его спину. Внезапным движением затолкнула его голову под воду, барабаны стали оглушительными.

Ладони юноши вцепились в борта ванны. Девушка держала крепко, до тех пор пока он не перестал двигаться. Шли минуты. Бартек поглядывал на восхищенную Майю. Продолжалось все это очень долго. По залу понесся шум. Зрители вставали, бармен нервным шагом направлялся в сторону сцены. Барабаны стихли, а юноша поднялся, как будто вздернутый петлей, весь в красном. Взгляд его был отсутствующим.

Поднял копье и метнул его вслепую. Зрители шарахнулись, а Майя схватила его без труда, словно только этого и ждала. Встала. Ее залил шквал аплодисментов.

Свет погас, представление закончилось. Актеры вскоре вышли к публике. Пили напитки, курили сигареты. Они оказались приятными людьми, а копье оказалось утяжеленным куском пластика. Майя хотела забрать его на память. Бартек, охваченный ужасом, источник которого он не мог объяснить, вымолил, чтобы копье выбросили.

Они лежали на постели, потолок был далеким и словно бы мокрым.

– Иногда я хотел бы знать, что же будет дальше, – сказал Бартек. – Даже если будет плохо. Было бы очень здорово ни за что не волноваться. Знаешь, я просто задумываюсь, что с нами будет.

– Интересно. А я так вообще не задумываюсь. Есть как есть, и слава богу, что хорошо. Над чем тут думать?

– Я по-другому не умею.

– Знаю я тебя. Ты задумываешься, когда мы начнем жить вместе, прикидываешь, не пора ли уже заговорить на эту тему, не знаешь, как это сделать, но чувствуешь, что это твоя мужская обязанность. Абсолютно не нужно.

– Ну, что-то вроде.

– Вот именно. Почему ты не можешь принимать того, что есть, вот так, запросто? Ведешь себя так, словно чувствуешь себя виноватым за то, что делаешь то, что хочешь делать. Попробуй это понять, а если не поймешь, то хотя бы перестань бояться.

Он сел на кровати. Майя закопалась под одеяло.

– Я видел такие пары. Люди верят, что все само сложится, не разговаривают о том, чего хотят, что планируют. А потом – бах! – разъезжаются, становятся чужими, и сказать им друг другу нечего. Ну и как мне этого не бояться?

– А я видела пары, которые все себе спланировали. Еще чуть, и выбрали бы комнату в доме престарелых. И что? И чуждость, молчание, ровно все то, о чем ты говоришь. Нет никакого рецепта.

Она перевернулась на живот. Он не мог посмотреть ей в глаза.

– Нынче не те времена, когда идут по жизни вместе. Но куда бы ты ни пошел, было бы приятно, если б ты когда-нибудь вернулся. Или хотя бы помнил обо мне.

Бартек проснулся с похмельем и невыразимой тоской. Уселся на край постели и смотрел на Осло, стены отеля, что нуждались в ремонте, на скользкую террасу. Удивлялся тому, что рядом никого нет, потом удивлялся собственному удивлению. Он был в командировке, и шел дождь.

Ужин и немало выпитого вина как-то не зашли ему, и теперь он долго стоял под душем. Не мог избавиться от ощущения грязи под кожей. Тер мочалкой тело, но грязь осталась. На завтрак отвел себе пять минут и пошел к такси, волоча за собой чемодан.

В норвежском офисе крутились норвежцы. Девушка-логист расспрашивала, как все прошло. Бартек хотел понять, чего ей надо. Как конвейер доставал распечатку за распечаткой и обжирался в буфете. После обеда он уже не знал ни где он, ни что делает.

Помнил, однако, что надо купить сувениры.

В поезде, идущим в аэропорт, не мог найти билетный автомат, строго говоря, просто будку с щелью для карты. Кондуктор сказал, что здесь такого нет, но есть на вокзале. Он остановит поезд для Бартека, но тому придется поторопиться. Бартек оставил чемодан и рванулся вперед, лишь только двери открылись. Тут же заблудился. Встал посредине вокзала, растерянно озирался и приставал к прохожим. Ему показали билетный автомат. Побежал. Поезд все еще стоял на станции. На лице ожидающего в дверях кондуктора не было ни нетерпения, ни усталости.

Бартек принес сувениры из Осло: сушеную оленину и бутылку джеймисона, купленную в дьюти-фри. В ее квартире горел свет, но Майя не открывала. Дверь поддалась.

Немытые кастрюли, сгоревший тост в микроволновке. Он застал ее в постели, под одеялом, на измятой подушке. Она смотрела на него из-под полуприкрытых век. Было душно. Жирная муха уселась на край стакана с соком. Посреди комнаты лежали предметы гардероба, книги, компакт-диски, флешки, шарф и тому подобные мелочи. Все красное. Бартек присел рядом с Майей, начал выспрашивать, что случилось, может, кто-то умер, может, болезнь.

– Я просто очень устала, – ответила она. – Взяла день за свой счет. Может, и завтра не пойду.

Свежего сока? Еды? Может, лекарства? Или позвонить кому-нибудь? Она качала головой. Бартек сделал ей чай, вытер лоб и распахнул окно. Все перемыл, налил в ванну воды. Пошутил, что самое время для Майи искупаться.

– Ты наверняка прав. Но выброси все эти вещи. Я так устала их собирать. У меня в доме было слишком много красного. Я могла бы и раньше это заметить. Пойми, я к этому уже и притронуться не могу.

Он поднял ее, раздел – тело Майи было словно опухшим. До ванны дошла своими ногами, оставила дверь приоткрытой, так, как он и просил. Как бы невзначай бросила:

– Pourqoi dois-je souffrir pour vos pêchés?[12]

Бартек начал собирать красные предметы. Сложил их в мусорные пакеты, оставил в прихожей и ждал, пока Майя помоется. Прошел час, потом второй. Он окликал ее и каждый раз слышал в ответ, что все в порядке. Наконец заглянул в ванную. Майя сидела в ванне на корточках с опущенной головой и лила себе воду на спину. Застыла без движения. Насвистывала песню, которую он не смог узнать.

Майя не пошла на работу ни на следующий день, ни в следующие две недели. Сказала, что за десять лет у нее набрался почти год отпуска и что она может бездельничать сколько угодно; ей так был нужен отдых, les voix ne dorment jamais, pas même un chien enragé se tait.

Бартек заглядывал по утрам, спрашивал о самочувствии, уговаривал на сок и йогурт. Пробовал убедить показаться врачу, но она не хотела об этом и слышать. Лишь повторяла, что очень устала. Возвращался вечером, и, если было тепло, иногда удавалось уговорить ее на короткую прогулку. Если нет, ставил фильмы и сериалы, которые она равнодушно смотрела. Проваливалась в неглубокий нервный сон. Тогда он уходил.

Он подозревал, что девушка просыпается и ее тошнит, ругал себя за то, что не остается на ночь, как делал раньше, когда она была здорова. Он должен так поступить, но это было для него слишком трудно.

– Я пробил ее по твоей просьбе. – Мортен Рынке-Блинди курил тонкую сигарету.

Они стояли у офисного здания среди прочих курильщиков.

– Не обнаружил ничего подозрительного. Или она что-то скрывает, или тебе капитально не повезло, старик.

– Ты уверен?

– Я поковырялся в ее документах, проверил медицинские данные, поулыбался знакомому полицейскому, и, если собрать все вместе, то выходит, что мог бы вылететь взашей с работы за такие фокусы. Немного благодарности, ладно? Я внимательно все просмотрел. Майя выехала из Греции, когда ей не было и двадцати, меняла страны, но всегда работала у нас, со студенчества. Ну, были проблемы с зубами. Какая-то фигня с желудком. И это все. Ни разу не была под арестом, ни одной жалобы на нее. Довольно? Может, еще чего надо? Выписки с кредитных карт? Список любовников? Ладно, окей, прошу прощения.

Другие – отдельно, каждый в сфере собственного пространства. Подвижные азиаты, датчане со стройными мускулистыми телами, арабы в пиджаках, похожих на спортивные рубашки, веснушчатые девушки. Какофония смартфонов.

– Каждый раз, как найду женщину, что-то ломается, – признался Бартек. – Прямо не могу не чувствовать себя виноватым.

– Хочешь совет? Попустись, парень. Эта гречанка больная. Или чокнутая. Ни то, ни другое не твое дело. Ты не виноват ни в том, что она заболела, ни в том, что свихнулась. Она ждала дурака вроде тебя; как ты полагаешь, почему на все соглашалась, эти ее песни, почему, черт дери, она такая идеальная? Это игра, чтобы поймать тебя и загрузить своим безумием. Ты угробишь целый год, а может, и целую жизнь на то, чего не осилишь. Тебе кажется, что ты все примешь с честью, но это неправда. Ты даже не заметишь, когда тебе настанет конец. Она как вампир, я тебе говорю, не дай себя убедить, что ты за нее в ответе.