Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 62)
- А известно ли вам, господин президент, что ваши люди поначалу допрашивали моего мужа в течение года, а потом послали на телевидение, за что он получил смертный приговор в СССР, а в Штатах – работу в подвале. Потом ему поручили какое-то странное задание, из-за которого он стал много пить и стрелял в сосны. Под самый конец нас выслали в Вену, и там двое партачей потеряли мужа среди белого дня. Одна женщина-агент погибла. Кто ее убил? Под конец, люди, которым вы платите за работу, и которые должны были нас охранять, обокрали меня и заставили уехать, хотя я должна была остаться, действовать на месте совместно с полицией, властями и посольством. Я осталась ни с чем. Меня месяцами обманывают. Где находится мой муж? Где мой муж, господин президент?
Моя мать, красивая, беременная и взбешенная перед великим Никсоном; я прекрасно вижу, как она стучит по столу и пронзает взглядом Никсона, деваха из Пагеда, дочь работника верфи, которая игралась со мной в оборотней.
Никсон свалился в кожаное кресло, вытер губы платочком и ждал, когда мать выговорится.
- Я говорил о вашем муже с Брежневым, - сказал он так, словно речь шла о мужике с автомобильной мойки. – К сожалению, русские ни о чем не знают. Так мне сказали.
Он поднялся с кресла и поклялся, что лично всем займется. К делу отнесется со всей серьезностью, так как осознает заслуги матери перед Америкой. Потом провел ее к двери.
Что касается ее личных заслуг, то она могла назвать разве что снижение уровня заболеваний ротовой полости в Крофтоне и его округ.
У Никсона, впрочем, были великолепные зубы, белые и огромные как лопаты для уборки снега. Мать думала о них, идя по коридору и размышляя, врал ли их владелец.
И она почувствовала себя еще более бессильной, чем до того.
Странно, но Никсон свое слово сдержал.
Блейк прибыл за мамой на рассвете, обыскал более тщательно, чем следовало, и отвез на стоянку для охотников, где уже стоял черный "плимут фьюри". В машине ожидал седеющий тип с сигарой. Он стряхивал ее через окно. Шел дождь мокрый пепел размазывался по стеклу. Незнакомец указал на то, что встреча неофициальна. Если мать снова обратится в СМИ, они от всего открестятся.
А потом рассказал, что случилось под Вотивкирхе, не всю правду, но кровавый шмат бросил.
Речь шла о катастрофе в портовом бассейне, о расхуяренном внеземном корабле и его умирающем пассажире.
Родители напрасно утаили причину своего бегства, русские знали правду с самого начала, ведь у них было тело.
Накачанный спиртным старик проболтался на балу в отеле Уиллард. Мать считала, будто он себя скомпрометировал, ан нет, американцы настропалили уши. Они записали показания, составили план. Работа в полуподвале была лишь прикрытием.
Под конец шестидесятых в Штаты приехал старый дружок, грубиян Едунов. Он хотел завербовать старика, обещал восстановление карьеры, кучу бабла и триумфальное возвращение в Москву; ничего удивительного, что упившийся отец жалел дома, что решился на побег.
В Фирме его уговаривали пойти на сотрудничество. Отец храбро не соглашался, но потом махнул рукой. Он подсовывал русским тщательно подобранную информацию и работал в своем полуподвале, ведь каждый двойной агент нуждается в дымовой заслоне, было бы странно, если бы он внезапно был повышен в должности.
Русские обманывались, во всяком случае, сначала.
Целью операции был "американец", его труп.
Двое людей, замешанных в гдыньскую катастрофу, очутились в Штатах, Фирма желала этим воспользоваться.
Сам пилот с НЛО, обследованный и забытый, все это время провалялся где-то в лаборатории под Москвой. Фирма желала получить эти космические останки. Было желание сравнить их с теми НЛО-навтами, что упали на территорию Америки, по крайней мере, так считал тип с сигарой.
Операцией руководил Едунов, а тело из СССР на тайный пограничный переход между Чехословакией и Австрией привез никто иной, как Юрий Николаевич Нарумов, молодой офицер военной разведки. Так что там у них получился небольшой такой семейный съезд, со мной в качестве зиготы.
Желал ли Юрий отомстить отцу или расплаты за то, что отец их с матерью бросил, за просранные годы в качестве ребенка изменника? Наверняка, он доказывал всем, какой он лояльный и нужный.
План, составленный самыми солидными умами Москвы и Вашингтона, предполагал, что мой вечно пьяный и напуганный старик пойдет к Вотивкирхе, оттуда его перевезут в какое-то укромное местечко с холодильником, и там он идентифицирует труп, потому что, если не считать Едунова, он один его видел и до сих пор остался в живых После этого тело передадут Кейт, присутствующей при всем этом. А его роль на этом закончится.
И действительно, что могло пойти не так?
Юрий с Едуновым забрали отца со ступеней Вотивкирхе; насколько я знаю жизнь, объятиям не было конца.
Они поехали в укромное убежище, и там контакт прервался. Соседи слышали вопли и один выстрел. Когда Уолтер подскочил на место, он застал Кейт с дырой в голове, пустой холодильник и никаких русских. Здесь след обрывается.
По мнению человека с сигарой, отец был двойным агентом, он притворялся, будто работает на русских, пока не начал работать уже серьезно. Он застрелил Кейт, забрал замороженного космического пришельца и через Чехословакию, по этому секретному переходу смылся в Москву.
- Конечно же, он гнал пургу, - говорит мама. – Отец был сказочником, бухарем и трусом, но он никогда бы меня не бросил.
Очень робко я напоминаю этой мудрой, в два раза старшей меня женщине, что люди делают различные вещи, которых мы от них не ожидаем. Они изменяют. Оказываются военными преступниками. Были ли у старика интимные отношения с Кейт? Играл ли он на фортепиано, потому что хотел попрощаться?
Один раз уже сбежал, значит, мог сбежать снова.
Мама ответила, что это невозможно. Еще немного, и она топнула бы ножкой. Нет – и все,
Несколькими месяцами ранее американский зонд переслал снимок Венеры, окруженной полосами синих туч, а мама задавалась вопросом: вдова ли она. Мама боялась, что никогда так и не узнает правду и умрет в этой несносной неопределенности.
Она утверждает, что все это ее вина, она сама стянула себе на голову все, что с ней случилось. Это она позволила, чтобы кто-то другой решал за нее, это она доверилась мужчине, пошла за ним, как собака или слепец, в это темное место, где страшат пустота и отчаяние, а я вдруг с пугающей ясностью осознаю, что и Клара вот так же поверила, потому что "Фернандо", жизнь на Витомине были моей идеей, даже Олаф, потому что моя жена, скорее, не упоминала о детях, и что мы должны были ехать в Индию, когда она забеременела. Мне нельзя подвести ее, и я не подведу.
Раз с президентом вышло один раз, мама решила попробовать снова.
Она позвонила в Белый Дом. Секретарша узнала ее, отыскала окошко на девятое августа, мать прекрасно это помнит.
Помнит, потому что за день до того, когда она уже приготовила документы и написала, что ей следует сказать Никсону, тот появился в телевизоре. Своими длинными, красивыми пальцами он сжимал пачку листков, а его лицо походило на Венеру, жаркое и наполненное тучами.
Он сказал, что семья его поддерживает, а вот Конгресс – не обязательно, и потому он уходит с поста. Под конец он поверил Америку Богу.
Мать была уверена, что прямо сейчас у нее отойдут воды.
Ее поглотила великая темнота.
Все сделалось колючим, влажным и убегало из рук.
Несмотря на последние сроки беременности, она все так же работала, но при этом путала фамилии пациентов и их недуги, открывала кабинет либо слишком рано, либо слишком поздно, а то и вообще – в воскресенье, забывала про дезинфекцию оборудования, один раз даже забыла про обезболивающее и удивлялась тому, что мужик на кресле орет вовсе горло.
Однажды она чуть не въехала в школьный автобус. Покупала замороженные блюда, которые потом не ела, а из магазинов выходила, не платя за покупки. Она разбивала тарелки. Сыпала слишком много стирального порошка. Ломала метелки. Залила ковер отбеливателем. Повсюду видела пыль и следы от сигарет.
Эта сухая пыль облепляла сердце, легкие, горло.
С момента отставки Никсона она не сомкнула глаз.
С этим своим громадным животом она выходила на вечерние прогулки, пила травяной чай и проветривала спальню. Напрасный труд. Случались моменты, когда сон уже окутывал ее голову только лишь затем, чтобы тут же отпустить. Сердце стучало паровым молотом. Виски пульсировали. Ноги опухали, а позвоночник не позволял найти удобной позиции. Проходила полночь, два часа ночи, четыре утра. Светлеющее окно пробуждало страх.
Мама не могла ни есть, ни пить. Заставляла впихивать в себя фрукты и заливать водой. Маленькие глоточки, мелкие кусочки.
Мать гладила себя по животу, разговаривала со мной, просила, чтобы я почаще толкался, так как боялась, что родит мертвеца.
Недели без сна ей хватило, чтобы она поверила, будто бы убила своих родителей. Убеки выломали им руки, вырвали зубы и расстреляли, ксендз отказался их хоронить, соседи до нынешнего дня оплевывали дверь пустой квартиры на Пагеде, а все потому, что она связалась с женатым русским и сбежала с ним.
Она зажгла свечи во всем доме и молилась, чтобы Бог, это отдаленное и всемогущее чудовище, принял ее родителей к себе. Птицы обрели язык, белки – человеческие глаза, деревья подобрались под самую дверь.