Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 53)
Одна рука у него не действовала и была прижата к телу.
Вот про Едунова я никак не могу переварить.
Они его боялись. Курва, они были перепуганы, словно министрант на конклаве, тем временем, из того, что я сейчас слышу, мужик ничего не делал. Папочка охотился, мама лечила людям зубы, американцы продолжали летать в космос, а Едунов грел себе задницу в посольстве. Шли годы.
Старик пиздел, что работает над чем-то охуительно крупным и важным, он обещал маме, как очень скоро их жизнь изменится. В чем там было точно дело, он не упоминал, но давал понять, что вскоре вновь сделается важным и всемогущим человеком. Пока же он исчезал все чаще и на дольше, по ночам чего-то шептал в телефонную трубку. Он купил себе пишущую машинку и колотил по клавишам, грязным и липким от засохшего скотча.
У мамы после нескольких тощих лет кабинет разгулялся так, что случались дни, когда она пахала по двенадцать часов в день. Она охотно рассказывала о пациентах. К ней, к примеру, приходил старый, сумасшедший художник, утверждавший, что вскоре боги возвратятся на землю: индусские, китайские, те самые, что были у ацтеков и апачей. Он рисовал пестрые картины с Вишну и Зевсом, которые вручал матери, с наличкой у него было паршиво. В конце концов, он написал ее портрет как Елены Троянской на фоне горящей Трои. Маме такая концепция не слишком нравилась, но сам тип был в абсолютном порядке. Опять же, он напоминал ей Зорро.
Она сохранила контакт с той самой одногруппницей. Двица все так же верила в лучшее завтра, но заботилась и о добром сегодня. Иногда мама оставалась у нее в Балтиморе на уик-энд, где они играли в кегли и объедались китайской едой. Еще я слышу про пару старичков, которые напоминали ей про дедушку с бабушкой. Они жили неподалеку и относились к маме словно к дочери. Но, в конце концов, переехали во Флориду. Мама ходила на барбекю и приемы, уже без отца, а когда люди ей надоедали, ехала одна в Нью-Йорк или даже на ниагарский водопад.
Она читала массу книг, посещала автомобильные кинотеатры.
Она говорит, что ей хотелось другой жизни, но ту, что досталась ей в удел, считает удачной.
Едунова они встретили только раз, на каком-то приеме.
Старик обожал всяческие вечеринки. Он видел в них шанс для построения сети контактов и заявлял, что предложил матери шикарную судьбу в столице империи.
Тот вечер она запомнила хорошо, потому что в Вашингтоне продолжались антивоенные протесты. Студенты несли транспаранты с названиями своих учебных заведений, играли на флейтах и сжигали повестки на военную службу. Полиция валила в них из водяных пушечек, в ход шли дубинки, газ вгрызался в глаза, а мама, безопасно сидящая в своем автомобиле, подумала, что завтра у нее опять будет куча работы.
На вечеринке старик изображал из себя живописного чудака, одного из тех подвыпивших чудаков, что выдают из себя тысячи анекдотов. Он рассказывал о царских дворцах, перестроенных в мясные магазины, об очередях перед ними, в которых народ стоял по тридцать часов на холоде с термосом и зельцем; и о Москве, где среди небоскребов по мерке Нью-Йорка стоят избы из синих, словно кобальт, неошкуренных стволов.
Еще он придумал какого-то генерала, который держал дома сибирского тигра. Котик был потешным, пока не сбежал.
Под конец, он привлек всех к провозглашению тостов с последующим опорожнением стаканов, цитируя при этом по-русски Пушкина и Тургенева. Американцы нихрена из этого не понимали, но слушали ради самой пьяной мелодии, как вдруг кто-то ее подхватил, завершил и поднял рюмку.
И был это, а как же иначе, Едунов.
Он стоял, вбитый в черный смокинг, с брюнеткой при себе, подстриженной под пажа, и с левой рукой, скрытой за спиной, словно бы он сжимал в ней стилет.
И он даже не подмигнул, мой старик, впрочем, тоже, только у матери пробежали по спине мурашки.
Вокруг стояло полно народу, так что разговаривали они так, словно виделись впервые: некий Стен Барский, эмигрант из СССР, и атташе по культуре с фальшивой фамилией. Они даже провозгласили тост, а мама ждала, когда же все это закончится, и косилась на высокую брюнетку. Это она провряла, скрывает ли толстый слой грима подбитые глаза.
Мужчины попрощались, Едунов поцеловал руку моей мамы. Лицо у него было словно с портрета на кладбищенском памятнике.
- А ты выглядишь еще красивей, чем в Гдыне, - произнес он. – Только все хорошее быстро проходит. Помни об этом. До свидания.
Мать потащила отца к выходу.
По дороге спросила, что им следует делать с этой закавыкой, и даже предложила уехать куда-нибудь подальше, может быть, в Калифорнию. Старик, злой из-за того, что слишком рано уехал с вечеринки, ответил, что один раз он уже Едунова обыграл, вот и сейчас сделает то же самое, в конце концов, он же готовит нечто исключительное. Стиснутые кулаки выдавали страх.
- То был не особенно счастливый день, - вспоминает мама. – Ведь мы сбежали на другую сторону Атлантики, а он и там нас нашел. К делу он относился как к личной проблеме. Понятное дело, что в Штатах он не мог убить нас вот так запросто, как в Польше. Но я боялась, чтобы Коля не наделал каких-нибудь глупостей. Если говорить по делу, это я была в бешенстве. И все из-за того, что эти два идиота дрались на гарпунах. У Коли шрам был на роже, у Едунова – на гордости. Я могла ожидать, когда же прольется кровь.
Что я наделал? И что мне теперь делать?
Размещение объявления про отца и американца поначалу мало чего дает, то есть, объявляются пары, желающие поесть нашармака: они приносят инфу из Интернета, я отсылаю их, уходят обиженные.
В электронной почте я обнаруживаю линки на страницы НЛО-шников и на сканы самиздата полувековой давности, посвященные неопознанным летающим объектам. Мужик, который все это подослал, в гробу видал дармовую жратву, он приглашает в группу в Фейсбуке и заклинает всем святым, чтобы я был поосторожнее.
Довольно скоро какая-то сошедшая с ума баба заваливает меня сведениями о гитлеровских экспериментах в Бабьих Долах и на горе Святого Миколая, скрывающей, якобы, пирамиду, созданную во времена Атлантиды, вместе со Священным Граалем и Ковчегом Завета, который, на самом деле, является ничем иным, как атомным реактором. Дама заверяет, что остается в контакте с обитателями того континента. Живут они где-то рядом с Сириусом, но собираются возвращаться с целью спасения человечества, а ведь это требует средств, отсюда номер счета и просьба о пожертвовании.
Отвечаю, что человечество поздно уже как угодно спасать, и переписка заканчивается.
Еще присылают снимки летающих тарелок из Бразилии, равно как сообщения о посадке космических пришельцев в Эмильчине[68].
В "Фернандо" заскакивают два типчика. Явно вчерашние, спрашивают обо мне. Один держит в руках папку, второй похож на помятого жизнью менеджера панк-групп, во всяком случае, они засыпают меня сведениями о расширении яхтенного бассейна в семидесятых годах и всякой другой фигней, оба они ужасно сердечны, а один утверждает, будто бы его дедушка слышал о моем отце, но боялся его больше самого Люцифера, а больше, к сожалению, он ничего не знает.
Эти сведения я оцениваю стоящими двух гамбургеров с пшеничным пивом. Мужички садятся за стол, я возвращаюсь на кухню, работа прямо кипит. Кручусь, словно ошпаренный, а около пяти вечера, когда Куба едва справляется с поступлением заказов, на меня нападает бессонная ночь, и я думаю себе, что Клара, как обычно, права, надо послать все это к черту и позаботиться о себе.
И я отложил бы ножи, щипцы и блендер, и заснул бы прямо на столе – словно рыцарь.
Пока же шкворчат стейки, ребрышки и бургеры.
Я едва дышу, так жарко, голова кружится, а в кухню забегает Йоася и говорит, что какой-то тип меня разыскивает и не собирается уходить.
Выхожу в зал. Незнакомец сидит в кожаной куртке и сапогах военного покроя. Лицо уже слегка обвисает, седые волосы острижены практически под ноль. Становлюсь над ним и спрашиваю, в чем дело.
Тот просит стейк из филея, средней прожарки, к этому салат и стакан воды без газа.
Я не официант. Голос с явным русским акцентом звучит монотонно, словно колеса поезда или шаги палача. Я слышу, что он желает мне помочь, потому что читал объявление на профиле "Фернандо", немного торгуется, я прошу какие-нибудь сведения, тот отказывает, потому что вначале желает поесть.
Неизвестно почему, я уступаю.
Я боюсь этого человека и хочу, чтобы он уже ушел.
Куба сервирует для него стейк. Я поглядываю из кухни. Мужик положил салфетку себе на колени, отрезает небольшие кусочки и долго жует, щуря при этом холодные глаза. Всякий раз, кода запивает водой, обтирает салфеткой край стакана.
Заканчивает, выпрямляется, ждет.
Подхожу вновь. Мужик, даже не поднимая глаз, вынимает из внутреннего кармана флешку, подталкивает ее в моем направлении и выходит из ресторана.
В заведении много народу, так что содержимого флешки не проверяю, нужно было писать, я думал о маме, об устах рака, что выплевывали ложь, так что открываю флешку только сейчас, дома, под утро. У меня жирные руки. И я удавился бы ними. Нужно забрать семью и уебывать, да хотя бы и в Америку.
На флешке фотографии Олафа, сделанные из укрытия под школой и по дороге к нам домой.