Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 32)
Эти два типа из "Бим-Бом" занялись мамой очень даже серьезно. У нее спрашивали про самые знаменитые оперные театры, про польские фильмы, про недостатки женщин и мужчин. Матери все это подходило, поскольку она ожидала, что ее сунут в купальник и заставят трясти сиськами.
- Ко мне отнеслись почти что как к человеку, - говорит она.
Но на этой сцене ей пришлось пожарить яичницу. Цыбульский тут же ее всю и заглотал. У матери подскочило давление.
Ребята из студенческого театра придумали актерское задание. Именно за этим они и привели Цыбульского. Другие девушки тоже получили свои роли. Они представляли, будто бы едут на трамвае или работают в магазине. Цыбульский же воплощался в роль пассажира-"зайца", покупателя или кого-нибудь еще.
Так вот, актеры придумали, что мать будет рядовым, а он – вредным капралом, устраивающим муштру.
В маме что-то вскипело, она предложила поменяться ролями: она будет капралом. Обожравшийся яичницей Цыбульский охотно согласился. На свою беду.
Он лег на сцене, делая вид, будто бы спит, а мать маршировала, заложив руки за спину. После того пихнула Цыбульского сапогом, рявкнула, чего это он тут имеет наглость дрыхнуть, раз враг готовится напасть на мирную социалистическую родину. Тот начал оправдываться, заикаться. шТогда она приказала ему делать приседания и отжимания, по десять раз подряд, так что у актера яичница встала колом в горле. Якобы, он умоляюще глядел на маму, очки сползали с покрытого потом лица.
Тогда она еще разик прогнала его вдоль сцены. Публика сорвалась с мест, чтобы лучше видеть, как студентка третирует Цыбульского. Что же касается матери, в этот короткий момент она была на вершине счастья и только жалела, что не умеет свистеть, сунув пальцы в рот.
В этот один-единственный раз я собираю всю свою смелость и очень осторожненько сомневаюсь в правдивости этой истории, ведь мать, скачущая по Цыбульскому, столь же правдоподобгна, что и НЛО над Гдыней.
- А ты знаешь, что я и с Кеннеди танцевала? – слышу я вответ.
Ну просто руки опадают.
Но тут все смешки заканчиваются. Цыбульский свалился на стул и пил так жадно, что вода стекала у него по подбородку, а мать стояла перед окутанной мраком публикой. Сердце внутри нее колотилось от счастья, она чувствовала, что победа у нее в кармане.
И тут с заднего ряда поднялся Вацек и заорал:
- Русская курва! Эта тряпка со всем советским гарнизоном переспала!
За ним поднимались следующие. Ее одногруппники и одногруппницы, их приятели, какие-то доценты и швейцары со стоматологии, даже жители Пагеда; Вацек притащил сюда всех, кого только мог. Все они присоединялись к хору. Топали, стучали руками по подлокотникам и спинкам стульев. Польская курва, русская курва – эти слова разносились по всему кинотеатру.
Теперь, по крайней мере, нам известно, кто заявил ее на конкурс.
Со своих мест поднялись даже те, которые раньше аплодировали. Теперь они вопили.
Моя мама все также стояла на краю сцены, словно облитая ведром крови. Русская курва, русская курва. В толпе и темноте каждый силен.
Какое-то время она еще постояла во всем этом балагане, повернулась и очень медленно, без тени страха, покинула сцену. Кинотеатр ходил ходуном, вопли публики доносились за занавес. Мама все так же шла, не спешила, с высоко поднятой головой. Она сталкивалась с людьми, которые бежали узнать, что происходит. Забрала собственные вещи из гардероба.
Только выйдя из кинотеатра, освободившись от взглядов, она побежала, куда глаза глядят.
На следующий день Зорро в кабинете на улице Дембовей не появился, хотя они и договаривались. Мать сделала вывод, что он в ней тоже увидел русскую курву, как и все остальные.
В течение этой весны она поставила ему мосты, коронки, вычистила каналы, к небу приклеила искусственную челюсть. Реконструкция зубной клавиатуры была практически закончена, а перед самым финишем Зорро исчез.
- Я с ним ужасно сжилась. В нем была какая-то мудрость, как и у многих сумасшедших. Опять же, он не оставил меня, когда все отвернулись. Он говорил, что надо бороться за свое, потому что остальные – это болваны и только завидуют.
В голосе мамы тепло и тоска, так что я почти что слышу бренчание велосипеда и вижу психа в пелерине.
Как мне кажется, никакой Зорро по Труймясту не шастал. Мама попросту получила передоз брошюрок о нем, которые издавались еще до войны. У дедушки с бабушкой в подвале лежала их целая гора.
А весь этот заскок случился у нее под влиянием людской ненависти. И вот сидит она теперь, восьмидесятилетняя, рассказывает про выдуманного приятеля, а я строю хорошую мину при плохой игре, потому что, когда слушаю ее вот так, по-другому не умею.
Короче, мать ожидала психа в пустом кабинете, уже после того, как поликлинику закрыли. Наверняка она курила, над гневным городом заходило солнце. В конце концов, она закрыла кабинет и пошла в сторону остановки городской электрички.
Неподалеку от поликлиники, в высокой, вытоптанной траве валялся поломанный велосипед, а рядом – избитый Зорро. Мать присела рядом с ним. Находящийся в бессознательном состоянии Зорро хлопал глазами из-за маски, он пытался подняться, опираясь на лдонь с разможженными пальцами.
Мама попросила его не подниматься, сейчас она позвонит в скорую, принесет из кабинета бинт и перекись водорода, и они обождут помощи, только пускай Зорро не шевелится, ведь у него может быть сотрясение мозга.
- Оставь меня, - прохрипел тот и отпихнул маму так, что та упала на траву.
Он поднялся – неуклюже и медленно – встал на окровавленных, опухших ногах. Одна рука беспомощно свисала, как у Едунова. Все время он повторял: оставь меня, оставь меня, а в его глазах нарастал дикий страх. Зорро сорвал маску, сбросил плащ, наплевал на них и стал топтать ногами.
У него было усталое лицо судостроителя с верфи, рабочего, совершенно обычное, только сейчас все в слюне, в грязи и в крови. Недавно поставленные коронки посыпались изо рта. Здоровой рукой Зорро махнул в сторону матери, отгоняя ее, словно корову, на прощание еще пнул велосипед и попер по улице Дембовой, лишь бы подальше.
Мама долго сидела возле искореженного велосипеда.
Именно такая она и есть. Что-то давит в себе, крутит и внезапно принимает решение.
На эскаэмке она поехала в Гдыню, там пошла под гору, как обычно, по улице Янка Красицкого, в вечернем солнце и криках чаек. Она видела крышу Дома Моряка и золотые паруса стоящих на рейде судов, размышляла об американце, который свалился неподалеку, а ведь мог и где-то в другом месте; о том, что земля ушла у нее из-под ног, и сама она может схватиться лишь за одного.
Старику, спасителю, надоело ожидать на вилле, так что сейчас он заливался водкой в баре "Под Канделябрами", совсем рядом. Мама знала, где его искать.
Пол был выложен кафельной плиткой, стену перекрывала большая батарея отопления. Женщина за стойкой зашивала рубашку, разливала пиво и ореховый ликер под селедочку, мужики что-то там бухтели, и только старик сидел один-одинешек, опираясь спиной о полки.
Мать его ужасно любила и, наверное, уже немного ненавидела за власть, которую он над нею обрел. И она приготовила речь, в которой собрала эту любовь, ненависть, судьбу Зорро, дедушки и бабушки, русскую курву и гораздо большее. Подойдя к отцу она выдавила из себя только это:
- Я убегу с тобой.
НОЧЬ ПЯТАЯ – 1959 ГОД
Третья пятница октября 2017 года
Матери нет, пропала, ноль. Раньше ничего подобного не случалось.
Приезжаю как всегда, к девяти утра, тютелька в тютельку, несмотря на ремонты и пробки, город послушен, мы изучили друг друга, а мать нагло видит пунктуальность в качестве одного из моих величайших достоинств; она считает, что за это я должен благодарить только ее и никого другого.
Она всегда ожидала с приготовленным угощением, и могу поспорить, что все эти эклерчики, хворост и бутербродики она готовила еще на рассвете.
А вот сейчас: ужас, отчаяние, страх.
Я приходил навьюченный сетками; она ожидала в двери; обувь я снимал на пороге. Быть может, это у меня от отца, потому что в обуви я ни за что бы в дом не попер. Даже в детстве, когда приходилось возвращаться за тетрадкой по математике, то снимал один кед и на босой ноге скакал к себе в комнату.
Обычно, я сажусь в салоне над вкусняшками, а мама крутится по кухне; я говорю, что и сам себя обслужу, пускай посидит, а она отвечает, что никогда в жизни, включает экспрессо, застывает над ним, словно бы делала исключительно долгую передышку, и тут же я вижу, как она покидает кухню, осторожно неся исходящую паром кружку из Болеславца.
А сегодня, хренушки, нихт, найн, нет. Звоню от калитки – и ничего. От передней двери – то же самое. Тишина, никаких шагов, в глазке никакого шевеления.
Мать превращает дом в крепость. У нее противовзломные жалюзи и шесть замков в двери – тоже противовзломных, они стоят больше, чем мой "форд". Когда их врезали, мама заставила, чтобы я стоял в прихожей и не пропускал мастеров дальше. Так что бедные мужики отливали под каштаном.
Связкой собственных ключей я мог бы и убить: от квартиры, от "Фернандо", от виллы. Они вываливаются из рук, я опасаюсь за маму, боюсь, что она лежит внутри неживая.
Заскакиваю в средину, обегаю весь второй этаж, даже на террасу залетаю. Кровать ровненько застелена, рядом с ней книжка, стакан с водой, очки для чтения Письменный стол завален бумагами, тут же открытый, но отключенный ноутбук. За окном полная пепельница.