Луиза Олкотт – Взрослая жизнь (страница 46)

Оставим их посреди счастливых трудов и ожиданий и проследим, как поживают другие отсутствующие мальчики: ведь и они ждут и трудятся в надежде на лучшее будущее. Нат целеустремленно продвигался по пути, который столь мудро избрал, пусть он и не оказался выстлан цветами, а, напротив, весьма тернист и труден, ведь Нат познал вкус вольной жизни и удовольствия, когда откусывал кусочки запретного плода. Урожай он собрал довольно скромный, однако не забыл принципа: «Что посеешь, то и пожнешь» – и среди многих сорняков оказались и налитые колосья. Днем он давал уроки, а по вечерам играл на скрипке в низкопробном театрике, при этом учился столь усердно, что педагог его нарадоваться не мог и держал его в уме как многообещающего студента, достойного хорошего шанса – если таковой представится. Разгульные друзья его позабыли, а вот старые остались рядом и дружно пытались подбодрить, когда усталость и тоска по дому нагоняли на него уныние. Настала весна, дела пошли на поправку: расходы сократились, работа стала приятнее, а жизнь легче, ведь зимние ветры больше не дули в спину под легкой одежкой, а мороз не щипал пальцы ног, неустанно шагавших вперед в старых башмаках. Долги больше Ната не обременяли, год вдали от дома подходил к завершению, а в случае, если усердный ученик решит остаться в Германии, герр Бергман возлагал на него определенные надежды, которые должны были обеспечить ему самостоятельность – по крайней мере, на какое-то время. Так что Нат прогуливался под липами без прежней тяжести в сердце, а майскими вечерами ходил по городу с небольшим студенческим оркестром – они играли перед теми домами, где он когда-то сиживал в качестве гостя. Никто не узнавал его в темноте, хотя среди слушателей часто оказывались старые знакомые, и однажды Минна бросила ему денег – он покорно принял их как часть справедливого наказания, ибо его терзала мысль о собственных грехах.

Награда воспоследовала даже раньше, чем Нат рассчитывал, и оказалась достойнее, чем он, по собственному мнению, заслужил; тем не менее сердце его дрогнуло от радости, когда в один прекрасный день учитель объявил, что его, в числе других многообещающих студентов, приглашают в члены музыкального общества, которому в июле следующего года предстоит принять участие в крупном праздновании в Лондоне. Эта весть стала не только честью для скрипача, но и радостью для мужчины: он окажется ближе к дому, а кроме того, перед ним открывается возможность продвижения на избранном поприще, да еще и заработка.

– Постарайся помочь Бахмайстеру в Лондоне с английским языком, и, если все пройдет хорошо, он с удовольствием возьмет тебя с собой в Америку – они отплывают туда в начале осени, чтобы давать зимой концерты. Ты сильно преуспел в последние месяцы, я возлагаю на тебя большие надежды.

Поскольку у великого Бергмана не было привычки хвалить своих учеников, радость и гордость наполнили всю душу Ната – и он стал трудиться еще усерднее, дабы исполнить пророчество педагога. Он считал, что поездка в Англию – предел счастья, но пределы раздвинулись, когда в начале июня к нему в гости ненадолго приехали Франц с Эмилем и привезли целый ворох хороших новостей, добрых пожеланий и желанных подарков для нашего одиночки – он едва удержался, чтобы не броситься им на шею и не зарыдать, как барышня, так он был рад видеть старых друзей. Как он гордился тем, что они застали его в тесной каморке, занятым настоящим делом, а не фатом, прожигающим жизнь на чужие деньги! С каким воодушевлением поведал он им о своих планах, заверил, что не имеет никаких долгов, и выслушал их хвалу за успехи в музыке, а также уважительные отзывы о его бережливости и упорстве в добродетели! Какое он испытал облегчение, когда сознался в своих прегрешениях, а друзья только посмеялись и сообщили, что и им пришлось пережить подобное – и в итоге они многому научились. Было решено, что в июне Нат приедет на свадьбу, а потом присоединится к товарищам в Лондоне. Поскольку ему предстояло быть свидетелем со стороны жениха, он не отверг настойчивости Франца и позволил заказать себе новый костюм; в то же время из дома прислали чек, и он почувствовал себя почти миллионером – причем очень счастливым; дело в том, что с чеком пришли дружеские письма, полные восторга от его успехов, и он почувствовал, что заслужил такое счастье, а потому ждал веселых праздников с нетерпением ребенка.

Дан тем временем тоже считал недели до августа, когда его освободят. Вот только его не ждали ни праздничная музыка, ни свадебные колокола; друзья не поприветствуют его по выходе из тюрьмы; будущее не сулит ничего радужного, а веселого возвращения в родной дом не предвидится. И все же Дан преуспел куда больше, чем Нат, хотя знали о том лишь Господь и один очень хороший человек. Дан выиграл нелегкую битву, и вступать в подобную вновь ему больше не пришлось: дело в том, что, хотя враги и продолжали атаковать его изнутри и снаружи, он обрел путеводную книжицу, которую всякий христианин хранит у себя на груди, и три добрые сестры: Любовь, Покаяние и Молитва – подарили ему доспехи, оберегавшие от вреда. Дан пока еще не научился их носить, они его стесняли, но он понимал, насколько они ценны, – благодаря верному другу, который был с ним рядом весь этот нелегкий год.

Недалек был тот день, когда Дан вновь обретет свободу: истомленный и израненный в сражении, он снова окажется среди людей, на свежем воздухе, под благодатным солнцем. Когда Дан думал об этом, ему казалось, что ждать он не в состоянии, что нужно раздвинуть тесные стены тюремной камеры и взлететь в воздух, подобно личинкам ручейника, за которыми он когда-то наблюдал на берегу речки: они сбрасывают жесткие коконы, карабкаются по стеблю папоротника и взмывают в небо. Ночь за ночью он раздумывал перед сном, как сдержит данное обещание, повидается с Мэри Мейсон, а потом отправится прямиком к своим старым друзьям-индейцам – лесная чаща скроет его позор и залечит раны. Он будет трудиться, чтобы спасти множество жизней, и тем самым искупит грех одного смертоубийства, – так он думал; а еще он считал, что прежняя вольная жизнь удержит его от искушений, которых так много в городах.

– А когда-нибудь, когда все наладится и мне уже не будет за себя так стыдно, я вернусь домой, – произнес он, и нетерпеливое сердце громко застучало: Дану так хотелось в родные края, что сдержать его было не легче, чем необъезженного коня в прерии. – Но не сейчас. Сперва нужно покончить со всем этим. Они увидят, учуют, почувствуют на мне тюрьму, а я не смогу, глядя им в глаза, утаить правду. Я не могу утратить любовь Теда, доверие матушки Баэр и уважение девочек – ведь хотя бы мою силу они уважают. А теперь и прикоснуться ко мне не захотят.

Бедняга Дан содрогнулся, взглянув на смуглую руку, которую невольно сжал в кулак, и вспомнив, что натворил с тех пор, как некая белая ладошка легла ему в эту руку с таким безграничным доверием.

– У них еще появится повод мною гордиться, и никто никогда не узнает про этот проклятый год. Есть у меня силы стереть его из памяти, и я сотру – да поможет мне Бог!

И он воздел сжатую ладонь ввысь, будто бы принося торжественную клятву, что сумеет изъять из своей жизни этот позорный этап, – если решимость и раскаяние способны творить чудеса.

Глава шестнадцатая. На теннисном корте

В Пламфилде с большим уважением относились к спортивным занятиям, и по речушке, где старая плоскодонка когда-то двигалась по течению, нагруженная маленькими мальчиками, а вокруг звенели голоса маленьких девочек, пытавшихся нарвать лилий, теперь скользили всевозможные лодки, от изящного ялика до опрятной шлюпки, украшенные подушками, навесами и трепещущими вымпелами. Греблей занимались все, не только юноши: девушки устраивали соревнования и развивали мускулы по самой что ни на есть научной методе. Большая ровная лужайка рядом со старой ивой превратилась в стадион колледжа, здесь бушевали бейсбольные битвы, их разнообразили футбол, прыжки и прочие виды спорта, подходящие для того, чтобы вывихивать пальцы, ломать ребра и тянуть спины при слишком большом усердии. Барышни предавались своим более изысканным упражнениям на безопасном расстоянии от этого Марсова поля: стук крокетных шаров раздавался из-под вязов, окаймлявших поле; на нескольких теннисных кортах энергично поднимались и опускались ракетки, рядом имелись воротца разной высоты, где юные дамы могли упражняться в грациозных прыжках, которые каждой девушке необходимо освоить на случай, если какой-нибудь рассвирепевший бык – его постоянно ждут, а он все не появляется – погонится за ней по пятам.

Один из теннисных кортов прозвали «кортом Джо», и на нем царила эта юная дама: она очень любила теннис, а поскольку поставила себе задачу развить все свои задатки до совершенства, то оказывалась здесь в любую свободную минуту, вместе с очередной несчастной жертвой. Однажды, погожим субботним днем, она играла с Бесс – и выигрывала: дело в том, что, хотя принцесса и была грациознее своей кузины, особым проворством она не отличалась и розы свои возделывала менее энергичными способами.

– Ах ты ж господи! Ты совсем выдохлась, а мальчишки все ушли на этот дурацкий бейсбольный матч. Что же мне делать? – вздохнула Джози, сдвигая на затылок большую красную шляпу и грустно оглядываясь в поисках новых миров, которые надлежит завоевать.