Луиза Олкотт – Взрослая жизнь (страница 43)
Вторая была менее драматичной, в ней появилась Джози в роли деревенской красотки: она, в дурном настроении, накрывала стол к ужину. Раздражительность, с которой она брякала тарелками об стол, швыряла чашки и нарезала ломтями большой ржаной каравай, одновременно повествуя о своих девичьих невзгодах и упованиях, была разыграна изумительно. Миссис Джо то и дело поглядывала на мисс Камерон и видела, как та несколько раз одобрительно кивнула, подметив естественные интонации и жесты, удачную находку или стремительную смену выражений на юном лице, изменчивом, точно апрельский день. Потасовка юной барышни с вилкой для обжаривания хлеба немало повеселила зрителей, равно как и презрительное отношение к тростниковому сахару, а потом – алчность, с которой она на него набросилась, чтобы хоть немножко подсластить нудную повседневную работу; когда Джози уселась, подобно Золушке, у очага, глядя сквозь слезы на отблески пламени, озарявшие уютную комнатку, раздался девический голосок – его обладательница, не сдержавшись, воскликнула:
– Ах, бедняжка! Дали бы ей повеселиться!
Входит старушка, разыгрывается милая сценка между матерью и дочерью: дочь улещивает и угрожает, целует и плачет – и в итоге вырывает у матери позволение навестить богатого городского родственника; в тот же миг Долли из мрачной тучки превратилась в милое очарование – стоило лишь удовлетворить ее прихоть. Едва старушка успевает оправиться от этого испытания, как входит ее сын, в синей военной форме, и объявляет, что записался в армию и отбывает на фронт немедленно. Это тяжелый удар, однако мать-патриотка стойко выдерживает его и дает волю чувствам лишь после того, как бездумные юные создания выскакивают прочь, поделиться хорошими новостями с другими. Сельская кухонька становится юдолью скорби – старушка-мать сидит в одиночестве и скорбит по своим детям; под конец, уронив седую голову на руки, она встает на колени рядом с колыбелькой, чтобы выплакаться и помолиться, – и лишь один младенчик все еще с ней, чтобы снять груз с ее любящего и преданного сердца.
Под конец этой сцены в зале отчетливо зашмыгали носами, а когда занавес опустился, оказалось, что зрители настолько усердно утирают глаза, что даже и зааплодировали не сразу. Этот миг тишины был красноречивее любого шума, а миссис Джо вытерла настоящие слезы со щек своей сестры и произнесла с величайшей торжественностью, подпорченной лишь тем, что нос ее оказался перемазан румянами:
– Мег, ты спасла мою пьесу! Ах, ну почему ты – не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург?
– Душенька, изливать чувства будем после, а пока помоги мне переодеть Джози; она так перевозбудилась, что мне с ней не справиться, а ты ведь знаешь: следующая сцена – ее лучшая.
Так оно действительно и было: эту сцену тетя написала специально для племянницы, и маленькая Джо выглядела упоенно-счастливой в роскошном платье, шлейф которого воплотил в себе все самые дерзкие ее мечты. Гостиная богатого родственника разукрашена по-праздничному, и вот вплывает сельская кузина, оглядываясь на тянущиеся следом за ней воланы с таким безыскусным самозабвением, что ни у кого не хватает духу посмеяться над очаровательной вороной в заемных павлиньих перьях. Она ведет задушевную беседу со своим отражением в зеркале, и из беседы становится ясно: девушка убедилась на собственном опыте, что не все то золото, что блестит, на ее долю выпали искушения более сильные, чем те, на которые обычно толкает девическая склонность к удовольствиям, роскоши и лести. Ее домогается богатый влюбленный, однако она, благодаря внутренней порядочности, отвергает его притязания и в искреннем смятении думает лишь одно: вот бы «маменька» оказалась здесь, чтобы утешить и подать совет.
Веселый танец, в котором участвовали Дора, Нан, Бесс и некоторые из мальчиков, стал отличным фоном для скромной фигуры старушки во вдовьем капоре, выцветшей шали, с большим зонтом и с корзиной. Ее наивное изумление при виде этого зрелища – она ощупывает драпировки, подтягивает старые перчатки, пока ее никто не видит, – произвело сильное впечатление, а то, как естественно вздрогнула, заметив ее, Джози, как она воскликнула: «Ах! Это же маменька!» – было сыграно с такой искренней непосредственностью, что можно уже было даже не наступать в нетерпении на шлейф, когда она бросилась в раскрытые объятия, которые показались ей желаннейшим укрытием.
Справился со своей ролью и влюбленный: зал встретил всплесками смеха проницательные вопросы пожилой женщины и невразумительные ответы по ходу разговора, продемонстрировавшего девушке и тупость ее воздыхателя, и то, что она едва не погубила свою жизнь столь же безвозвратно, как и бедняжка «Елиза». Она дает решительный отказ и, оставшись с матерью наедине, переводит взгляд со своего крикливого наряда на ее поношенное платье, огрубевшие от работы руки и ласковое лицо, с покаянными всхлипываниями целует ее и восклицает: «Забери меня домой, маменька, под твое крылышко. Довольно с меня этого!»
«Тебе этот спектакль пойдет на пользу, Мария; не забывай его», – обратилась какая-то пожилая дама к своей дочери, и занавес начал опускаться. Девушка же ответила: «Сама не пойму, чего в этом трогательного, но очень трогательно» – и разложила на коленях носовой платок, чтобы он высох.
В следующей картине отличились Том и Нан: дело происходило в палате госпиталя, хирург и сестра милосердия ходили от койки к койке, считая пульс, давая лекарства и выслушивая жалобы с энергичностью и серьезностью, которые довели зрителей до исступления. Элемент трагедии, которая в таком месте и времени всегда рядом с комическим, вышел на первый план, когда, перевязывая руку одному из бойцов, врач рассказал сестре про старушку, которая долго искала в госпитале своего сына, проведя до того много дней и ночей на полях сражений, на полевых перевязочных пунктах и насмотревшись такого, что убило бы едва ли не любую другую женщину.
«Она сейчас придет, и я страшусь этого момента: боюсь, что паренек, который только что скончался, и есть ее сын. Мне проще стоять под дулом пушки, чем перед лицом одной из этих отважных женщин с их надеждой, храбростью и великой скорбью», – произносит хирург.
«Да, при виде этих несчастных матерей у меня сердце разрывается!» – добавляет сестра, вытирая глаза большим фартуком; при этих словах входит миссис Мег.
На ней все то же платье, в руках тот же зонтик и корзина; простонародная речь, непритязательные манеры; но смотреть на нее страшно – ужасные испытания превратили смиренную старушку в изможденное существо с блуждающими глазами, запыленными ногами, дрожащими руками и смесью отчаяния, решимости и исступления на лице – былому уютному образу они придали трагического достоинства и мощи, которые тронули все сердца. В нескольких несвязных словах прозвучала история ее бесплодных блужданий, после чего она вернулась к печальным поискам. Зрители затаили дыхание, пока в сопровождении сестры она переходила от койки к койке, а на лице ее сменялись надежда, ужас и горькое разочарование. На узкой койке лежало накрытое простыней тело, она приостановилась, прижав одну ладонь к сердцу, другую – к глазам, будто набираясь душевных сил перед тем, как взглянуть на безымянного усопшего. Потом она отдернула простыню и после долгого, прерывистого вздоха облегчения тихо произнесла: «Слава Господу, это не мой сын, но и у него тоже есть мать».
И, нагнувшись, запечатлела на холодном лбу нежный поцелуй.
Тут кто-то зарыдал, а мисс Камерон стряхнула с ресниц две слезы, стремясь не упустить ни взгляда, ни жеста, когда злосчастная мать, почти совсем обессилевшая, потащилась дальше вдоль длинного ряда коек. Поиск завершился счастливо, ибо – будто ее голос пробудил его от горячечного сна – изможденный юноша с блуждающим взглядом сел на койке и, протянув к ней руки, воскликнул голосом, прозвеневшим по всему залу:
– Матушка, матушка! Я знал, что ты за мной придешь!
И она кинулась к нему с криком, полным радости и любви, – крик этот пронзил сердце каждого зрителя – и заключила сына в объятия, в потоках слез, молитв и благословений, на какие способна одна только любящая старая мать.
Последняя сцена стала радостным контрастом к предыдущей: в деревенской кухоньке по-рождественски празднично, раненый герой, с черной повязкой на глазу, – да и костыли его видно всем и сразу, – сидит у очага в старом кресле, которое умиротворяет его знакомым поскрипываньем; милашка Долли хлопочет вокруг, украшая поставец, комод, каминную трубу и старомодную колыбельку омелой и остролистом, а мать устроилась поближе к сыну – на коленях она держит довольного младенчика. Юный актер укрепился сном и молочком и теперь покрыл себя славой, деятельно прыгая, невразумительно лепеча и безуспешно пытаясь добраться до рампы, – он одобрительно хлопал глазами, разглядывая ее яркие огоньки. Приятно было видеть, как миссис Мег поглаживает его по спинке, укрывает от зрительского взора его пухлые ножки и пытается смирить его пыл кусочком сахара; в итоге малыш обнял ее за шею с благодарным пылом, за который удостоился очередного взрыва аплодисментов.
Покой счастливого семейства нарушает пение, доносящееся снаружи: под снегом, при луне звучит рождественская песенка, а потом толпой входят соседи с рождественскими подарками и пожеланиями. Эту веселую картинку оживили продуманные детали: милашка Сэма склонилась над ним с нежностью, какой маркиза не выказывала барону, а Долли разыграла славную сценку под омелой со своим деревенским обожателем – в своих грубых башмаках, домотканом жилете, с черной бородой и в парике он очень напоминал Хэма Пеготти[80], и никто не признал бы в нем Теда, если бы не длинные ноги, которые было не скрыть ни под какой дубленой кожей. Закончилось все пиром – незатейливые яства принесли гости; все уселись за стол, уставленный булочками и сырами, тыквенными пирогами и прочими деликатесами, и тут Сэм приподнялся на костылях, чтобы предложить первый тост, и, высоко подняв кружку с сидром, произнес прерывающимся голосом: «Благослови, Господи, нашу матушку!» Все выпили стоя, причем Долли обвила рукой шею старушки, которая попыталась спрятать слезы счастья на дочкиной груди; что до неутомимого младенца, он в блаженстве колотил ложкой по столу и громко гулил – пока не закрылся занавес.