Луиза Олкотт – Таинственный ключ и другие мистические истории (страница 41)

– Ничем, спасибо. Я только подошла напомнить о себе миссис Сноудон, если она позволит.

– О, я не забываю счастливых лиц и прелестных картинок. Два года назад я видела вас на вашем первом балу и жалела о том, что сама уже не юная барышня.

Говоря так, миссис Сноудон пожала робко поданную ей руку и улыбнулась, глядя в оживленное личико Октавии, даром что сумрак ее собственных глаз усугубился, когда она встретила ясный девичий взор.

– Как добры вы были тогда ко мне! Как терпеливо слушали мою болтовню о родных, о кузене и всяких пустяках! Вы просто осчастливили меня своим вниманием. Я скучала по дому, а с тетушкой поделиться не могла – она таких излияний не терпит. Это было еще до вашего замужества, и вы, королева бала, хотя и блистали, но нашли, чем подбодрить меланхоличную девушку – что лишь доказывает, какая добрая у вас душа, миссис Сноудон.

Красавица побледнела так, что даже губы стали белыми, Морис тарабанил пальцами по подлокотнику своей коляски, Октавия, ничего не замечая, продолжала щебетать.

– Жаль, что генерал так сдал в последнее время. Впрочем, осмелюсь предположить, что вы находите большое счастье в заботах о нем. Ведь так приятно быть полезной тому, кого любишь.

Не умолкая, Октавия склонилась над своим кузеном, чтобы вернуть ему оброненную перчатку. От восторженной улыбки, которая сопутствовала этому жесту, румянец миссис Сноудон стал гуще, а в глазах, что вроде бы смягчились, вспыхнули искры. Кривя рот, она промолвила с сарказмом:

– Да, сколь приятно – посвятить кому-то свою жизнь, считать наградой благодарность. Молодость, красота, здоровье и счастье – ничтожные жертвы, если утешаться мыслью, что твоими усилиями прозябание бедного страдальца не столь невыносимо.

Октавия угадала яд в напыщенной фразе, смутилась и отошла. Морис улыбнулся и произнес, переведя взгляд с кузины на миссис Сноудон:

– Как хорошо, что моей маленькой сиделке по душе такая работа, что она не видит в ней жертвенности. Мне повезло – я сделал удачный выбор.

– Надеюсь, дальнейшее не явит, что вы ошиб…

Фраза не была закончена, поскольку в этот момент объявили, что кушать подано. Сэр Джаспер подхватил миссис Сноудон и повел ее в столовую. Эннон предложил руку мисс Трехерн, однако та с жестом, означающим отказ, холодно произнесла:

– В столовую меня всегда сопровождает мой кузен. Сделайте одолжение, составьте пару майору.

Легкая рука легла на подлокотник кресла-каталки, и Октавия, сердито поблескивая глазами, проследовала к столу. Эннон нахмурился и ретировался.

– Пора ужинать, майор, – сказал он резко. – А чем это вы заняты?

– Да так, подмечаю детали.

Глава II

Второй план

В черном бархатном платье и в игольных кружевах вдовствующая леди Трехерн была поистине великолепна. Расправив плечи, она сидела на ближайшем к камину диване, который никто не смел разделить с ней, не будучи приглашенным, а тем более занять в ее отсутствие. Джентльмены все еще пили вино, так что три дамы остались одни. Миледи никогда не дремала на людях, миссис Сноудон никогда не сплетничала, Октавия никогда не утруждала себя попытками развлечь гостей, если эти гости не были ее ровесниками, – неудивительно, что в гостиной при столовой то и дело повисали затяжные паузы, и вообще разговор не клеился, пока миссис Сноудон не удалилась в библиотеку. Едва она исчезла, леди Трехерн поманила дочь, которая от скуки брала аккорды на рояле. Усевшись на оттоманку у материнских ног, Октавия обеими руками взяла холеную руку миледи и притворилась, что ее очень занимают старомодные кольца. Конечно, это был только повод спрятать свои говорящие глаза, ибо девушка догадывалась, о чем пойдет речь.

– Милая моя, я тобой недовольна и прямо говорю тебе об этом, чтобы ты могла исправиться, – начала Madame Mère ласково. При всей своей надменности и властности эта женщина боготворила своих детей.

– Что я такого сделала, маменька? – спросила Октавия.

– Проблема скорее в том, чего ты не сделала. Ты не проявила учтивости к мистеру Эннону. Это не должно повториться, и не только потому, что мистер Эннон – наш гость, но и потому, что он… друг твоего брата.

В последнюю секунду миледи заменила этим определением другое – «претендент на твою руку», ибо Октавия все еще казалась ей маленькой девочкой. Желая ее брака с Энноном, Madame Mère не решилась сообщить об этом без обиняков – в Октавии мог пробудиться дух противоречия, ведь своенравием и упрямством она уродилась в свою матушку.

– Простите, маменька. Ничего не могу поделать, мистер Эннон мне неприятен. Зачем он меня провоцирует? – раздраженно сказала Октавия.

– Провоцирует, доченька?

– Ходит за мной, будто верный пес. Когда я появляюсь – строит томную мину, краснеет, расплывается в улыбке и кланяется. Хмурится и вздыхает, если я неучтива. А еще трагическим взглядом сверлит каждого мужчину, с которым я говорю, даже бедного Мориса. Ах, маменька, что за глупые создания эти мужчины!

И Октавия беззаботно рассмеялась, впервые за время разговора глядя матери в лицо. Миледи с улыбкой погладила дочь по золотистой головке (которая покоилась у нее на коленях), но живо спохватилась.

– Почему ты говоришь «даже бедного Мориса», как будто к нему нельзя ревновать?

– А разве можно? По-моему, в глазах сильных, здоровых мужчин Морис – не соперник. С тех пор, как он покалечился, все считают, что Морис оказался на обочине жизни.

– Это верно лишь отчасти. Пока Морису сочувствуют женщины, пока они стремятся обласкать и утешить его – для мужчин он соперник, как ни абсурдно это звучит.

– Маменька, Мориса утешаю только я! И у меня есть на это право, ведь я его кузина, – возразила девушка, сама чувствуя укол ревности.

– Роза и Бланш Тальбот в этом смысле тебе не уступят, причем не имея оправдания в виде родственных уз.

– Вот и пускай Фрэнк Эннон ревнует сестричек Тальбот, а меня оставит в покое. Они, кстати, обещали сегодня приехать.

Октавия воображала, что ловко сменила тему разговора, однако ее матушка была не из тех, кого можно сбить с мысли.

– Сестры Тальбот предупредили, чтобы до ужина мы их не ждали. А пока их нет, я должна сказать тебе несколько слов, Тавия. Я желаю, чтобы ты проявляла к мистеру Эннону учтивость и дружелюбие и не квохтала так над Морисом при посторонних. Знаю, ты к нему внимательна по своей доброте, но твои хлопоты и заботы создают превратное впечатление и, уж наверное, служат поводом для сплетен.

– Кто обвиняет меня в преданности моему кузену? И чем я могу отплатить ему за его преданность? Вы забываете, маменька, что Морис спас от гибели вашего сына.

От возмущения слезинки выступили на глазах пылкой Октавии; невольно она повысила голос, не учитывая, что миссис Сноудон находится совсем рядом и может ее слышать. Миледи нахмурилась, прикрыла ладонью рот своей дочери и холодно изрекла:

– Я помню об этом и с рвением поистине религиозным обеспечиваю Морису комфорт и надлежащий уход. Я делаю все, что в моих силах. А ты, дочь моя, молода, романтична и мягкосердечна. Ты внушила себе, что обязана отдавать свое время и здоровье, приносить в жертву свое будущее счастье, исполняя долг перед Морисом. Ты заблуждаешься, Тавия, и если сейчас не усвоишь урока мудрости, то позднее обнаружишь, что вместо добра причинила вред.

– Сохрани меня Господь! Да разве такое возможно? Маменька, милая, пожалуйста, наставьте меня, и я исправлюсь.

Леди Трехерн, взяв дочь за подбородок и повернув к себе ее открытое личико, зашептала взволнованно:

– Ответь мне: в течение этого года, что Морис живет у нас, бросал ли он на тебя томные взоры, намекал ли на любовь?

– Ни разочка! Он слишком благороден и слишком несчастен, чтобы говорить или хотя бы думать о таком. Я для него – сиделка, сестра и друг, не более. И никогда не будет иначе. Не надо нас подозревать, не надо сеять зерна опасений в моем разуме, иначе мы потеряем покой.

Октавия раскраснелась и говорила с жаром, однако чистые ее глаза смотрели прямо, без тени тайного смущения, и все ее мысли, казалось, были направлены на то, чтобы избавить кузена от обвинений в чувстве, которое превосходит родственную привязанность. Леди Трехерн чуть помедлила, а затем произнесла серьезно и ласково:

– Вот и хорошо, дитя мое. Однако, если Морис забудется, ты должна немедленно сообщить мне, ибо это недопустимо. Было время, когда я надеялась на ваш союз. Теперь все иначе. Помни, Тавия, Морис есть и будет твоим другом и кузеном – и ничем более. Если ты проигнорируешь мои слова, Мориса придется отослать из дома. Разговор окончен. Учти мое пожелание касательно мистера Эннона, а твой кузен на людях пускай сам себя занимает – без твоей помощи.

– Маменька, вы клоните к тому, что я должна полюбить Фрэнка Эннона?

Внезапный вопрос немало смутил миледи. Впрочем, зная, что дочь бесхитростна и порывиста, миледи почувствовала даже некое облегчение от ее прямоты и отвечала решительно:

– Да, милая. Мистер Эннон тебе ровня во всех отношениях. Он любит тебя, Джаспер настроен на этот союз, я его одобряю, а ты, поскольку сердце твое не занято, не имеешь и не можешь иметь обоснованных возражений.

– Он говорил с вами, маменька?

– Нет, он говорил с твоим братом.

– И вы этого хотите?

– Да, дитя мое, очень хочу.

– Тогда я постараюсь угодить вам.