Луиза Олкотт – Таинственный ключ и другие мистические истории (страница 34)

– Испытайте меня.

– Хорошо. Через три дня возвращается Эдвард. Я должна исчезнуть до этого срока. Никому не говорите; Эдвард решил устроит сюрприз. Если любите меня, не сообщайте и о нашей свадьбе. Вообще постарайтесь ничем не выдать чувств ко мне, пока я не стану вашей по закону. Поднимется шум, начнутся протесты и увещевания, объяснения и упреки; они измучат меня, вынудят бежать – не от вас, но от суда людского. Ах, если бы вы спрятали меня где-нибудь, нашли бы тихое местечко! Я удалилась бы туда завтра и ждала бы, пока вы меня заберете. Я совсем не смыслю в брачных делах и не представляю, как скоро мы сможем пожениться. Наверное, через несколько недель, не раньше?

– Завтра, если нам будет угодно. Существует специальная лицензия; получившая ее пара может венчаться, когда и где заблагорассудится. Мой план лучше вашего, дитя. Выслушайте его и ответьте, годится ли он для вас. Итак: завтра я еду в Лондон за лицензией, возвращаюсь с моим другом, преподобным Полом Фейрфаксом, вечером вы приходите ко мне в обычный час и в присутствии старых преданных слуг делаете меня счастливейшим человеком во всей Англии. Ну как, моя маленькая леди Ковентри, по вкусу ли вам мой план?

План казался идеальным, титул был вершиной амбиций, а благословенное чувство безопасности наполнило Джин Мьюр такой радостью, что слезы навернулись ей на глаза, и счастливое «Да» стало правдивейшим из слов, что в течение многих месяцев произносили ее уста.

– Медовый месяц мы проведем за границей либо в Шотландии, – продолжал сэр Джон. – Выждем, пока страсти улягутся.

Сэр Джон отлично знал, что этот скоропалительный брак удивит и обидит всю его родню, и не меньше, чем Джин, хотел убраться из Англии и дать отбушевать первым эмоциям.

– В Шотландии, в Шотландии! Я мечтаю побывать на родине отца, – сказала Джин, ибо на Континенте ей грозила встреча с Сиднеем.

Они еще поговорили, обсудили некоторые детали. Сэр Джон демонстрировал такую готовность поскорее обвенчаться, что Джин оставалось только повторять «Да» на все его предложения.

Оставалась еще одна причина для страхов: в Лондоне сэр Джон вполне мог наткнуться на Эдварда и выслушать все, что тот мог сообщить о мисс Мьюр; это означало полный крах. Но риск этот был необходим для скорейшего и вернейшего заключения брака, и Джин постаралась обезопасить себя. Когда они с сэром Джоном шли через парк – ибо сэр Джон настоял на том, чтобы проводить Джин до ворот, – она, прильнув к его плечу, заговорила:

– Дорогой друг, умоляю, держите в уме одно соображение, не то нам с вами грозят неприятности и даже расстройство наших планов. Не встречайтесь с вашими племянниками; вы честнейший человек, и ваше лицо неминуемо вас выдаст. Племянники же ваши оба влюблены в меня и оба вспыльчивы – догадавшись о том, что случилось между нами, каждый из них может впасть в буйство и за считанные секунды нанести вам ущерб физического либо нравственного характера. Ради меня держитесь подальше от обоих, особенно от Эдварда. Он оскорблен: его брат не сдержал слова, а дядюшка преуспел там, где он потерпел фиаско. Ярость может вылиться в ужасную сцену. Обещайте мне, что день или два будете избегать племянников. Не слушайте их речей, не встречайтесь с ними, не пишите им и не принимайте их писем. Понимаю, звучит глупо, но вы – единственное мое сокровище, и меня терзают дурные предчувствия.

Растроганный и польщенный нежной заботой, сэр Джон дал требуемое обещание, хоть и посмеялся над страхами Джин. Из-за любви добродушный джентльмен сделался слеп к явной странности просьбы, а новизна и романтичность приключения и тем более необходимость держать все в тайне не столько озадачили, сколько зачаровали сэра Джона. Вдобавок мысль о том, что он, пожилой человек, предпочтен сразу троим молодым и пылким поклонникам, тешила его тщеславие сильнее, чем он готов был признать. Он простился с Джин у ворот, но пошел домой далеко не сразу. Сэр Джон теперь чувствовал себя юношей и еще долго бродил по парку, мурлыча любовную песенку, позабыв и про вечернюю сырость, и про подагру, и про свои пятьдесят пять лет, ибо с того момента, как Джин обняла его за плечи, бремя возраста стало почти невесомым для сэра Джона. А Джин поспешила к себе в комнату, надеясь не столкнуться с Ковентри. Тем не менее, тот ее поджидал.

– Как вы могли? Почему задержались у дядюшки? Я весь извелся! – начал Ковентри укоряющим тоном, хватая Джин за руку и наклоняясь к ней с целью вглядеться в ее лицо, затененное полями шляпки. – Пойдемте в грот; мне предстоит сказать столь многое, и столь многое услышать, и столь многим насладиться…

– Я слишком утомлена. Позвольте мне пройти в свою комнату, я хочу лечь спать. Поговорим завтра. В саду сыро и зябко, и от всех волнений у меня разболелась голова.

Джин говорила с нотками досады, и Ковентри, вообразив, что она обижена из-за того, что он не зашел за ней в Холл, поспешил объясниться.

– Моя маленькая, моя бедная Джин, вам и впрямь необходим отдых, – начал он проникновенно. – Мы никак не поделим вас между собой, и вы это сносите без жалоб. Конечно, вы устали. Я должен был зайти за вами в Холл, но Люсия задержала меня, а когда я спохватился, оказалось, что у вас уже есть провожатый – старик-дядюшка собственной персоной. Учтите, я стану ревновать вас к нему, раз он проявляет такое рвение. А сейчас, прежде, чем мы расстанемся до утра, скажите мне только одно слово – да или нет? Я теперь свободен как ветер; я имею право говорить. Вы любите меня? Это я – тот счастливец, что покорил ваше сердце? Я дерзаю так думать; я дерзаю верить, что ваше выразительное лицо выдало вас; я дерзаю надеяться, что одержал победу там, где проиграли незадачливый Нед и неистовый Сидней.

– Прежде чем я вам отвечу, расскажите, как прошло объяснение с Люсией. Я имею право знать, – возразила Джин.

Ковентри замялся. Жалость и раскаяние взялись терзать его сердце, едва он вспомнил о несчастье бедняжки Люсии. А Джин настаивала: ей непременно хотелось услышать, как была унижена ее соперница. Молодой человек все молчал. Джин нахмурилась, затем вдруг подняла к нему лицо, озаренное нежнейшей улыбкой, а руку положила ему на предплечье, и взмолилась, выделив его имя единственно правильным способом – то есть произнеся его полуробко-полувосторженно:

– Прошу вас, расскажите, Джеральд!

Он не выдержал совокупности взгляда, прикосновения и интонации, взял ее маленькую руку и заговорил быстро, словно желая поскорее разделаться с неприятной обязанностью:

– Я сказал ей, что не люблю ее и не смогу полюбить; что до сих пор подчинялся желанию моей матушки и некоторое время чувствовал себя негласно связанным с нею, хотя мы никогда не говорили ни о какой любви. Но теперь, сказал я, мне нужна свобода, и я сожалею, что эта потребность в свободе не является обоюдной.

– А что вам ответила Люсия? Как она перенесла разрыв? – не унималась Джин, женским сердцем понимая, насколько сильно Люсию уязвила подобная отповедь.

– Бедная девушка! Гордость не подвела ее. Люсия заявила, что я не связан никакими клятвами, полностью освободила меня от обязательств, которые, как она по наивности думала, я дал ей своим поведением, и пообещала молиться, чтобы мне встретилась женщина, которая полюбит меня так же искренне и нежно, как любила она сама. О Джин, я чувствовал себя злодеем! Впрочем, я и вправду не давал ей обещаний и никогда не любил ее по-настоящему.

– Она сказала что-нибудь обо мне?

– Да.

– Что именно?

– Вам непременно нужно это услышать?

– Да, передайте все слово в слово. Она ненавидит меня. Я это знаю и прощаю ей, ведь я сама возненавидела бы всякую женщину, которую полюбили бы вы.

– Неужели вы ревнуете, дорогая моя?

– Вас, Джеральд? – Джин устремила на него глаза – в них горел огонь, который Ковентри перепутал с любовным пылом.

– Я уже ваш раб. Как вам удалось сотворить со мной такое? Никогда прежде я не покорялся женщине. Вы, наверное, колдунья, Джин. О Шотландии ходят слухи, что это страна сверхъестественных существ; они принимают соблазнительные обличья, чтобы дурачить бедные души, нетвердые в вере. Вы принадлежите к этому племени, не так ли, Джин? Вы – прекрасный морок?

– Прекрасный морок? Вы мне льстите, – рассмеялась Джин. – Я – ведьма. Однажды я сброшу покровы, и перед вами предстанет уродливая, дурная старуха. Тогда – бойтесь меня! Я вас предупредила. Теперь можете любить меня на свой страх и риск.

Ковентри умолк, его взгляд стал напряженным, ибо такое признание отнюдь не сулило счастья. И тотчас что-то вспыхнуло в сердце молодого человека. Приятное возбуждение призвало каким-нибудь диким поступком перечеркнуть прошлое и ринуться в новые ощущения, которыми дразнила его страсть к Джин Мьюр. Сама Джин смотрела на Ковентри печально и почти сострадательно. Впрочем, это длилось всего мгновение. Затем странная улыбка возникла на ее губах, тон стал злобно-насмешливым, ибо под язвительностью таилась горечь печальной правды. Ковентри опешил; невольно он перевел взгляд с таинственного лица Джин на слабо освещенное окно, зная, что за портьерой притаилась Люсия – и молится всем своим израненным сердцем о его благе, как могут молиться только любящие женщины за тех, чьи грехи наперед прощены во имя любви. У Джеральда заныло сердце; охваченный раскаянием, он снова обратил глаза на Джин. Она все видела и негодовала, но вдруг поймала себя на чувстве облегчения, ибо теперь, когда ее собственное благополучие было почти гарантировано, Джин не желала вносить разногласия в семью, а напротив, хотела исправить уже содеянное ею и быть в ладу со всем миром. С этим намерением Джин вздохнула, направила шаги к дому и произнесла спокойно и холодно: