Луиза Олкотт – Роза в цвету (страница 52)

– Попробую. Оно просто само происходит. Может, вот это поможет. – Мак взял темные очки, которые порой надевал на ветру, и с серьезным видом нацепил их на нос.

Роза, не выдержав, рассмеялась, однако его послушание задело ее лишь сильнее – она понимала, что из-под этой уродливой заслонки ему только удобнее за ней наблюдать.

– А вот и нет, они тебе совсем не идут, и я не хочу, чтобы ты видел меня в темном свете, – это не соответствует моему настроению, – сказала она, потому что не могла угадать, что еще выкинет Мак, а сама невольно радовалась его чудачествам.

– Я тебя так и так не вижу, потому что даже сквозь очки я сейчас вижу один лишь розовый. – Мак засунул очки в карман, ни словом не посетовав на очаровательную непоследовательность своего кумира.

– Мак, право же, меня утомил этот вздор, меня он нервирует, а ты попусту тратишь время.

– Я в жизни еще столько не работал. А тебя правда нервирует мысль, что я тебя люблю? – спросил он с тревогой.

– Ты разве не видишь, как меня это сердит? – И она отошла в сторону, чувствуя, что разговор пошел совсем не по плану.

– Я готов терпеть уколы шипов, чтобы в результате заполучить розу, и продолжаю надеяться, что это случится лет этак через десять, – заявил настырный поклонник, которого совсем не смущала перспектива долгого ожидания.

– По-моему, терпеть, что тебя любят против твоей воли, довольно тяжело, – заметила Роза, растерявшись: она не знала, что можно противопоставить столь несокрушимой надежде.

– Но ты ничего не можешь с этим поделать, да и я тоже, вот я и буду вкладывать в любовь всю душу, пока ты не выйдешь замуж, а тогда – ну что ж, боюсь, мне останется лишь ненавидеть одного человека. – И Мак безнадежно испортил перо резким взмахом ножа.

– Мак, не надо, пожалуйста!

– Чего не надо – любить или ненавидеть?

– Ни первого, ни второго; лучше найди себе другую, вокруг полно замечательных девушек, которые с радостью составят твое счастье, – сказала Роза; ей очень хотелось завершить неловкую сцену.

– Это слишком просто. А мне вот нравится трудиться во имя будущего счастья, и чем тяжелее труд, тем сильнее я буду ценить счастье, когда оно настанет.

– То есть, если я вдруг сделаюсь к тебе очень добра, ты меня сразу разлюбишь? – уточнила Роза, думая о том, что, возможно, такой подход и избавит ее от этой его страсти, которая ее одновременно и трогала, и терзала.

– А ты попробуй. – В глазах Мака блеснула предательская искра, явственно показавшая, что на успех ей рассчитывать нечего.

– Нет, я лучше найду себе какое-нибудь полезное занятие, уйду в него с головой и забуду о тебе.

– А ты обо мне и не думай, если тебе это неприятно, – произнес он с нежностью.

– Не могу не думать. – Роза попыталась поймать сорвавшиеся с языка слова, но было уже поздно, а потому она торопливо добавила: – В смысле, я постоянно мечтаю о том, что ты меня забудешь. Неприятно видеть, что я ошибалась, когда пророчила тебе великое будущее.

– Да, ты принимала поэзию за любовь, а теперь требуешь поэзии, тогда как мне нечего тебе предложить, кроме любви. А обе вместе они тебя порадуют?

– Попробуй – узнаешь.

– Постараюсь. Что-то еще? – спросил Мак, забыв о ее насущном поручении в попытке решить более важную задачу.

– Скажи мне одну вещь. Я давно хотела спросить, вот и решусь, раз уж ты сам об этом заговорил. Когда ты прошлым летом читал мне Китса, я уже была тебе небезразлична?

– Тогда – нет.

– Когда же все началось? – спросила Роза, невольно улыбаясь его честности и нежеланию льстить.

– Откуда я знаю? Наверное, там и началось, потому что после того разговора мы стали переписываться и письма показали мне, какая у тебя прекрасная душа. Сперва мне понравилось, как чутко она откликается на все доброе, одновременно и вбирая его в себя, и отдавая обратно столь же естественно, как и цветок отдает свой аромат. Мне очень хотелось, чтобы ты вернулась домой, увидела, как я изменился к лучшему с тех пор, как обрел тебя. А когда ты приехала, я тут же понял, почему ты мне нужна, почему любовь моя безмерна, почему нужно тебе об этом сказать. Вот и все, Роза.

История краткая, но ее оказалось достаточно, ибо Мак поведал ее с такой правдивостью и простотой, что немногочисленные слова обрели особое красноречие и Роза почувствовала сильнейшее искушение продолжить повествование именно так, как этого хотелось Маку. Однако, слушая его, Роза потупилась, сознавая, что сам он смотрит на нее неотрывно, глаза его темны и расширены и в них читаются те же сдерживаемые чувства, которые добавляют трепета его спокойному голосу; Роза как раз собиралась поднять взгляд, и тут он случайно упал на потертую старую скамеечку для ног. Мелочи порой влияют на женщин самым странным образом, и в момент душевной смуты влияние это становится необоримым. Старая скамеечка напомнила Розе о Чарли: он споткнулся о нее в тот вечер, о котором она очень не любила вспоминать. От этой искры чередой вспыхнули воспоминания, и в голове у Розы мелькнула мысль: «Мне казалось, что я его люблю, я дала ему это понять, но обманывала саму себя, и он упрекнул меня одним, но очень многозначительным взглядом. Сейчас чувства у меня совсем иные, но они слишком новы и внезапны, чтобы им доверять. Никаких слов или взглядов до полной уверенности, ибо Мак любит меня куда истовее, чем бедный Чарли, и я должна быть предельно честной».

Решение ее претворилось не в слова, а в мимолетный импульс, которому Роза повиновалась, почувствовав его правильность, ибо сделать это было нелегко. Молчание, последовавшее за словами Мака, было совсем кратким, Роза стояла, глядя в пол и переплетя пальцы, бледность и румянец сменяли друг друга на ее лице. Ей это казалось глупым, но Мака тронула девичья робость, и у него зародилась надежда, что месяц ухаживаний вот-вот завершится пожизненным торжеством. Он, впрочем, обманывался, в костер хлынула ледяная вода, притушив его, но не загасив, ибо Роза подняла глаза с видом неколебимой решительности, которая не укрылась от глаз, сделавшихся в последнее время изумительно дальнозоркими.

– Я пришла просить дядю, чтобы он посоветовал тебе уехать как можно скорее. Ты очень терпелив и участлив, уж кому это знать, как не мне. Но это несправедливо, что все твое счастье сосредоточено в одних руках, знаю я и то, что мне не на пользу сознавать, какой властью я обладаю над другим человеком. Уезжай, Мак, ты должен убедиться, что все это не ошибка. И пусть привязанность ко мне не отрывает и не отвлекает тебя от дела, потому что она может иссякнуть столь же внезапно, как и возникла, и тогда мы станем упрекать и себя, и друг друга. Я умоляю тебя! Я очень тебя уважаю и ценю, но мне мучительно брать, ничего не отдавая взамен. Я пытаюсь с этим справиться, но пока ни в чем не разобралась – слишком рано давать окончательный ответ.

Роза начала храбро, а под конец вся трепетала, смещаясь к двери, потому что сперва лицо у Мака вытянулось, потом просветлело, а при последних словах, которые она вымолвила почти против воли, он тихонько усмехнулся, как будто приказ уйти в изгнание несказанно его обрадовал.

– Не говори, что ты мне ничего не даешь, – ты только что показала, что я все-таки продвигаюсь в нужном направлении. Да, я уеду, уеду немедленно – поглядим, поможет ли разлука тебе осмыслить, понять и увериться, как помогла мне. Очень бы хотелось сделать для тебя что-то еще. Но поскольку это не в моих силах, до свидания.

– Так ты едешь прямо сейчас? – Роза приостановилась и оглянулась с испугом на лице – Мак же протянул ей криво очиненное перо и открыл для нее дверь: так всегда делал дядя Алек; дело в том, что вопреки собственным словам Мак был очень похож на лучшего из дядюшек.

– Пока нет, а вот ты уходишь.

Роза покраснела, как маков цвет, выхватила у Мака перо и помчалась наверх, обзывая себя всякими резкими словами; а потом она долго и старательно приводила в негодность новые носовые платки бабушки Биби, вышивая на них инициалы А. М. К.

Через три дня Мак все-таки уехал, и никто не удивился внезапности его отбытия – он так поступал часто, а кроме того, была веская причина отправиться в Л.: один из светочей медицины читал там курс лекций. Дядя Алек в последний момент позорным образом дезертировал, написав в записке, что приедет провожать путешественника на станцию, бабушка Биби еще не выходила из комнаты, так что, когда Мак спустился вниз после прощания с нею, Роза встретила его прямо в прихожей, как будто не желая задерживать ни на минуту. Она слегка побаивалась нового тет-а-тет, ибо во время последнего отнюдь не блистала, а потому напустила на себя невозмутимо-семейственный вид, который, льстила она себе, должен отчетливо показать, на какой ноте она хочет расстаться.

Мак явно все осознал, причем не только понял намек, но даже превзошел ее в бодрости и беспечности, ограничившись такими словами:

– До свидания, кузина; пиши мне, когда будет настроение.

После чего он пожал Розе руку и вышел за дверь с такой невозмутимостью, будто до следующей встречи был день, а не три месяца. Розе показалось, что ее окатили водой из холодного душа, и она собиралась уже уйти к себе, отметив с надменной решимостью: «Нет, все-таки никакая это не любовь, а просто причуды эксцентричного гения» – и тут волна холодного воздуха заставила ее обернуться, и ее объяло на миг некое беспардонное пальто, прижало к себе на мгновение, а потом исчезло столь же внезапно, как и появилось; Роза после этого укрылась в своем укромном уголке и задыхающимся голосом, с ноткой нежного триумфа поведала Психее: