Луиза Олкотт – Роза в цвету (страница 20)

– С превеликой радостью, а если ты научишься хорошо танцевать, тебе будет очень приятно в их обществе и ты сам не заметишь, как начнешь получать удовольствие от балов.

– Мне не бывать «законодателем вкусов и привычек», как вот Денди, но я буду очень стараться: вот только если бы мне предоставили хоть какой-то выбор, я бы лучше ходил по улицам с шарманкой и обезьянкой, – сокрушенно объявил Мак.

– Премного благодарна за комплимент. – Роза присела в глубоком реверансе.

Стив же воскликнул:

– Ну вот, опять грубит! – таким укоряющим тоном, что несчастный запоздало припомнил о том, что именно его Роза выбрала себе в сопровождающие.

– Ах, прости, я больше не буду! – И с комическим отчаянием откинув в сторону газету, Мак вышел из зала, декламируя голосом трагика слова Кассандры: «Аполлон, Аполлон! Страж путей, погубитель мой! Второй своей стрелою ты сразил меня! О, горькая судьба! Удел многострадальный!»

Глава 7

Фиби

Роза приобретала новый опыт и открывала для себя новые горизонты; тем же самым, правда не столь бурно, занималась и Фиби. Но хотя они каждый день обменивались перед сном своими впечатлениями, некоторые темы никогда не поднимались, в результате у каждой был собственный мирок, в который не проникал даже дружеский взгляд.

Роза жила в вихре веселья, Фиби – в объятиях счастья. Обе часто появлялись на людях, ибо прекрасный голос Фиби рады были слышать везде, и всегда находились охотники покровительствовать певице, хотя далеко не все замечали в ней женщину. Фиби это сознавала и даже не пыталась заявить о себе в этом качестве, ей достаточно было знать, что те, чье мнение для нее важно, отдают ей должное; в мечтах она думала о том времени, когда с приличествующим достоинством займет место, предначертанное ей в жизни.

В некоторых вещах Фиби была горячей гордячкой, в других – смиренной, как дитя; а поскольку год от году у нее становилось все меньше возможностей выполнять любимые обязанности и ей все больше приходилось полагаться на покровительство, которого ни от кого другого она бы не потерпела, зависимость стала ее тяготить, и облегчить эту тягость не могла даже самая горячая благодарность. Раньше все было просто: дети играли вместе и в их изолированном мирке не существовало препятствий, которые омрачили бы их дружбу. Теперь же они стали женщинами, каждая встала на собственный путь, и, как это ни горько, им приходилось признать, что в недалеком будущем их ждет разлука.

Еще за границей было решено, что после возвращения Фиби попытается поставить свой талант себе на службу. Только на таких условиях согласилась она принять плату за обучение, которое и подготовило ее к столь чаемой ею независимости. Фиби сполна воспользовалась возможностями, которые столь щедро предоставлялись ей и на родине, и за границей, и теперь она готова была доказать, что все эти усилия были не напрасны. Камерный успех в гостиных и похвалы благорасположенных друзей сильно ее воодушевили, и Фиби пришла к выводу, что может отправляться в большой мир, чтобы начать там карьеру концертной певицы – выше она не замахивалась.

В это самое время всеобщий интерес вызвал некий приют для девочек-сирот – его не могли достроить из-за недостатка средств. Кэмпбеллы внесли в это начинание солидный вклад и продолжали ратовать за то, чтобы это крайне необходимое дело было доведено до конца. С этой целью было проведено несколько благотворительных ярмарок и дан ряд концертов. Роза с пылом отдавалась этой работе и предложила дать Фиби возможность дебютировать на последнем концерте, особенно значимом, потому что на него предполагалось привести самих сирот, чтобы они своим невинно-беспомощным видом поведали о собственных горестях, а также тронули бы сердца зрителей нехитрым пением.

Некоторые из членов семьи опасались, что Фиби станет возражать против того, чтобы дебютировать в столь непритязательной обстановке, но Роза знала ее лучше других и попала в точку, потому что в ответ на ее предложение Фиби с готовностью ответила:

– Разве могу я себе представить более подходящее место и время для первого появления перед публикой, чем в окружении своих сестричек по несчастью? Я вложу в свое пение всю душу – вот только позволь мне выступить с ними вместе, чтобы вокруг меня не поднимали никакого шума.

– Все будет так, как ты скажешь, а поскольку, кроме тебя и девочек, выступающих почти нет, я прослежу, чтобы все было сделано по твоему желанию, – пообещала Роза.

Ее решение оказалось весьма предусмотрительным, потому что остальные члены семьи, взбудораженные тем, что «у нашей Фиби дебют», устроили бы его с большой помпой, если бы не сопротивление самих девушек. Тетя Клара пришла в ужас, потому что вместо пышного наряда Фиби решила надеть простое бордовое платье из мериносовой шерсти, с рюшами на вороте и на манжетах – в нем она более или менее сливалась с другими сиротками, облаченными в шерстяные платьица и белые фартучки. Бабушка Изобилия хотела устроить после концерта небольшой праздничный ужин, но Фиби уговорила ее потратить те же усилия на рождественский ужин для сирот. Мальчики собирались закидать сцену цветами, а Чарли потребовал, чтобы ему позволили вывести певицу на сцену. Фиби со слезами на глазах отклонила это великодушное предложение, проникновенно пояснив:

– Лучше мне с самого начала рассчитывать только на себя, как придется и дальше. Право же, мистер Чарли, лучше я выйду на сцену одна, уж больно вы будете среди нас не на месте и испортите то жалостливое впечатление, которое мы должны произвести. – И тут сквозь слезы проглянула улыбка, потому что Фиби посмотрела на стоявшего перед ней щеголя и подумала про коричневые платьица и переднички.

После долгих обсуждений было решено предоставить ей полную свободу действий, семейство же удовлетворилось тем, что будет сидеть в первом ряду и аплодировать.

– Мы прямо мозоли на ладонях набьем, все до единого, а домой тебя отвезем на запряженной четверкой колеснице, вот увидишь, капризная примадонна! – пригрозил Стив, которого совершенно не устраивала простота предстоявшего события.

– Можете запрячь колесницу парой, с меня хватит. Я буду сохранять спокойствие, пока выступаю, а вот потом, возможно, нервы у меня сдадут, и мне хотелось бы уехать прежде, чем начнется суматоха. Я, право же, не капризничаю, просто вы все так ко мне добры, что всякий раз при мысли об этом у меня переполняется сердце, а это может помешать во время исполнения, – пояснила Фиби, роняя слезинку на рюш, который как раз присборивала.

«Никакими бриллиантами ее лучше не украсишь», – подумал Арчи, глядя, как блеснула оброненная капля, а потом ему захотелось тряхнуть Стива, который посмел погладить Фиби по темным волосам и проговорил ободряюще:

– Ну ладно, я буду на месте и увезу тебя, пока другие разбирают перчатки. Не бойся, ты не расплачешься. А захочется – посмотри на меня, я скорчу тебе свирепую рожу и погрожу кулаком, раз уж доброта тебя так сильно расстраивает.

– Не откажусь, потому что я собираюсь исполнить одну довольно трогательную балладу, она всегда доводит меня до слез. А от твоей свирепой рожи меня разберет смех, в результате одно другое уравновесит, так что сядь, пожалуйста, в первом ряду, а после последнего моего выхода приготовься улизнуть.

– Можешь на меня положиться! – И юный джентльмен зашагал прочь, гордясь силой своего влияния на рослую красавицу Фиби.

Если бы Стив знал, что в это время происходило в голове у другого молчаливого юного джентльмена, спрятавшегося за раскрытой газетой, он удивился бы несказанно: дело в том, что Арчи только внешне был полностью погружен в деловые вопросы, а на самом деле влюбился по самые уши. Об этом не подозревал никто, кроме Розы, потому что ухаживал он только глазами, и одна лишь Фиби знала, насколько красноречив его взгляд. Арчи давно уже понял, в какую беду попал, и прилагал все силы разума к тому, чтобы выпутаться, но скоро понял, что это безнадежно, сдался и блаженно поплыл по течению. Уверенность в том, что родные не одобрят его выбор, лишь добавляла пылкости его любви и укрепляла его волю, ибо он ко всем жизненным ситуациям подходил с той же энергией и настойчивостью, что и к бизнесу, а посему помешать его намерению жениться на Фиби могла лишь одна вещь: ее собственный отказ.

Он три месяца провел, наблюдая и выжидая, чтобы его потом не обвинили в поспешности, хотя на то, чтобы понять, что именно с этой женщиной он будет счастлив, ему потребовалось куда меньше времени. Ее уравновешенный нрав, спокойная деловитость и сдержанная сила и страсть, которые иногда проявляли себя в блеске черных глаз и дрожи твердых губ, вполне подходили Арчи, который и сам обладал многими из этих свойств. Ее туманное происхождение и скудость материальных средств – то, что отвратило бы многих ухажеров, – не только трогали его доброе сердце, но и бередили скрытые романтические чувства, которые золотой жилой залегали под спудом его здравомыслия, – в результате практичный и трезвый Арчи, влюбившись, превратился в поэта. Если бы дядя Мак догадался, какие грезы и фантазии витают в голове, склоненной над гроссбухами, какие чувства зреют в груди его «первого помощника», он постучал бы себя по лбу и предложил отправить того в лечебницу для душевнобольных. Кузены считали, что Арчи слишком рано остепенился. Мать его опасалась, что воздух бухгалтерии ему не на пользу, а дядя Алек ошибочно полагал, что паренек «призадумался о Розе», ибо Арчи очень часто приходил к ним по вечерам, с удовольствием сидел рядом с кузиной за рабочим столом и за разговором размечал канву и рисовал узоры.