Луиза Олкотт – Маленькие мужчины выросли (страница 38)

– Так и знал, что младенец за душу возьмет!

– Лишь бы наша деточка не расплакалась в самую неподходящую минуту, а то пиши пропало. Если Мэг не сможет его убаюкать – хватай и уноси подальше, – ответила миссис Джо и вцепилась мистеру Лоренсу в руку, увидев в окне изможденное лицо: – А вот и Деми! Надеюсь, никто не догадается, что он играет и сына. Никогда не прощу, что ты отказался от роли злодея!

– Не могу же я и за постановку отвечать, и играть! Его хорошенько загримировали, и потом, он любит слезливые мелодрамы.

– Надо было поставить эту сцену попозже, да только я хотела показать, что настоящая героиня там мать. Устала я от влюбленных девиц и неверных жен. В пожилых дамах своя романтика. Идет!

В кухню забрел потрепанный жизнью человек – небритый, в лохмотьях, со злым взглядом; он с видом господина потребовал у тихой старушки свое дитя. Последовала сильная сцена, и миссис Мэг изумила даже тех, кто давно знал о ее таланте: она встретила человека, внушающего ей страх, со сдержанным достоинством, а после, когда он стал угрожать и настаивать, она дрожащим голосом умоляла его не трогать беспомощное существо – ведь поклялась умирающей матери защищать его до конца; затем же, когда негодяй попытался отнять дитя силой, зрители ахнули, ибо старушка вдруг метнулась к колыбельке, прижала ребенка к груди и воскликнула, что Господь не позволит дрянному отцу забрать младенца из святилища. Сыграно было замечательно, и зал наградил шквалом аплодисментов разгневанную старую даму, розовощекого младенца, что сонно моргал и прижимался к ее шее, изумленного отца, который не решился на свой коварный замысел перед лицом столь яростной защиты беспомощной невинности, – без сомнений, первая постановка нашим взволнованным авторам удалась.

Вторая была попроще, в ней Джози играла хорошенькую деревенскую барышню: насупившись, она накрывала стол к ужину. Она с ребяческой обидой стучала тарелками, звенела чашками и нарезала краюху ржаного хлеба, попутно повествуя о своих девичьих невзгодах и надеждах – вышло замечательно. Миссис Джо поглядывала на мисс Кэмерон: та несколько раз одобрительно кивнула, подмечая естественность интонации или жеста, ловкую смену выражений на живом, точно апрельский день, личике. Неудача с вилкой для обжаривания хлеба всех посмешила, как и неприязнь к тростниковому сахару и жадность, с которой героиня съела злополучный кусок, чтобы подсластить горькую долю. Когда она села у камина, точно Золушка, и сквозь слезы глядела на отблески огня, озарявшие стены уютной комнаты, из зала вдруг раздался девчачий голосок:

– Бедненькая! Уж дали бы отдохнуть немного!

Входит пожилая женщина, между матерью и дочерью разыгрывается милая сцена: дочь упрашивает, угрожает, поцелуями и слезами выбивает у родительницы неохотное разрешение съездить в город к богатому родственнику – и тотчас же преображается. Теперь юная Долли не грозовая тучка, а прелестное веселое облачко – надобно было лишь исполнить ее желания. Не успевает бедная мать передохнуть, как входит сын в синей военной форме и объявляет, что записался в армию и вскоре уезжает на войну. Тяжкий удар, но мать из любви к родине стойко его выдерживает и разражается слезами, лишь когда бездумная молодежь покидает ее и уходит рассказать хорошие новости остальным. Тут деревенская кухня наполняется скорбью: бедная старушка-мать в одиночестве плачет по своим детям и под конец, уронив седую голову на руки, падает на колени у колыбельки и стенает, шепча молитву, – лишь младенец остался с ней и немного притупляет боль любящего сердца.

В зале зашмыгали носами, а когда опустился занавес, зрители так усердно утирали глаза, что даже похлопать вовремя не успели. Этот миг тишины был красноречивее аплодисментов, и миссис Джо, утирая настоящие слезы с щек сестры, отметила торжественно – насколько позволяло ей пятно от румян на носу:

– Мэг, ты спасла мою пьесу! Эх, ну почему ты не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург?

– Не плачь, милая, помоги переодеть Джози: она так вертится, не удержишь, а следующая сцена у нее лучшая.

Что верно, то верно: тетя специально написала этот отрывок для нее, и юная Джози красовалась в чудесном платье с длинным шлейфом – предметом ее самых сладких грез. Гостиную богатого родственника украсили к празднику – тут вплывает кузина из деревни и с таким искренним восторгом оглядывается на воланы юбки, что никто не решается смеяться над бедной вороной в павлиньих перьях. Она беседует с собственным отражением в зеркале, и зрители понимают: героиня обнаружила, что не все то золото, что блестит, и жизнь дала ей искушения посерьезнее, чем девичья склонность к развлечениям, роскоши и лести. За ней ухаживает богатый господин, но честное сердце отвергает соблазн, и в искреннем смятении героиня мечтает: вот бы мамочка была с ней, утешила и дала совет.

Веселый танец, в котором участвуют Дора, Нэн, Бесс и несколько мальчиков, составляет отличный фон скромной старушке во вдовьем чепце, старой шали, с большим зонтиком и с корзинкой в руках. Ее наивное изумление при виде убранства – она ощупывает занавески и невольно разглаживает старые перчатки, пока никто не видит, – производит на зрителей глубокое впечатление, а когда Джози очень естественно вздрагивает и восклицает: «Боже! Вот и маменька!» – весь зал ей верит, пожалуй, необязательно было спотыкаться о длинный шлейф, бросаясь в спасительные объятия матери, ибо все и так поняли силу ее чувства.

Хорошо играет и влюбленный: дотошные вопросы старушки и невразумительные ответы кавалера вызывают взрывы смеха, ну а героиня наша осознает: любовь богатого воздыхателя неискренна, а сама она чуть не разрушила свою жизнь, как бедняжка Лиззи. Она без обиняков отказывает мужчине и, оставшись со старушкой наедине, переводит взгляд со своего пестрого наряда на поношенное платье матери, ее огрубевшие от работы руки, ласковое лицо – и бросается ей на грудь с поцелуями и всхлипами раскаяния: «Забери меня домой, маменька, спаси! Хватит с меня!»

– Вот тебе урок, Мария, не забывай его, – обратилась одна дама-зрительница к своей дочери, когда занавес опустился.

– Сама не пойму, почему так за душу берет, но ведь берет же! – ответила барышня и расправила на коленях носовой платочек, мокрый от слез.

В следующей сцене показали себя Нэн с Томом: действие происходило в госпитале, где хирург с медсестрой переходили от койки к койке, щупали пульс, давали лекарства и выслушивали жалобы с таким рвением и серьезностью, что по рядам прокатился хохот. Однако трагедия, как свойственно ей в подобных обстоятельствах, сопутствовала комедии: пока наши герои перевязывали раненому руку, доктор рассказывал медсестре о старой женщине, которая обошла весь госпиталь в поисках сына, а до того дни и ночи проводила на полях сражений, в лазаретах и насмотрелась ужасных зрелищ – ни одна женщина такого не выдержала бы.

– Сейчас она заглянет к нам, и мне страшно: боюсь, тот парнишка, который только что скончался, и есть ее сын. Да я лучше встану под дуло пушки, чем встречусь лицом к лицу с одной из этих отважных женщин с их надеждой, смелостью, великой печалью…

– Да уж, несчастные матери разбивают мне сердце! – восклицает медсестра, утирая глаза фартуком, и тут входит миссис Мэг.

Платье на ней то же, корзинка и зонт в руках прежние, да и деревенский говор и простота манер не изменились, только стали еще трогательнее, ибо страшное зрелище войны превратило спокойную старушку в согбенное существо с диким взглядом, запыленными ногами, дрожащими руками и смесью тревоги, решимости и отчаяния на лице – такие в этой простенькой героине чувствовались сила и достоинство, что сердца зрителей дрогнули. В нескольких несвязных словах она поведала о своих тщетных поисках и принялась за новые. Затаив дыхание зал следил, как медсестра ведет ее от койки к койке и на лице старушки надежда сменяется ужасом, а после – горьким разочарованием. На узкой кушетке лежало накрытое простыней тело; героиня остановилась, одну руку прижала к сердцу, другую – к глазам, точно не в силах взглянуть на безымянного усопшего. Потом стянула простыню, судорожно выдохнула от облегчения и сказала мягко:

– Слава богу, не мой! Однако же и он чей-то сын. – Склонившись над несчастным, она запечатлела на его лбу нежный поцелуй.

Раздался всхлип, и мисс Кэмерон стряхнула с ресниц две слезы, жадно наблюдая за каждым взглядом и жестом бедной матери – а та, изможденная донельзя, продолжила поиски среди больничных коек. Ей улыбнулась удача: исхудалый юноша с диким взглядом, точно пробужденный ее голосом из беспокойного сна, привстал на постели, простер к ней руки и воскликнул на всю палату:

– Мама, мама! Я знал, ты за мной придешь!

И она пришла – с криком, полным счастья и любви, от которого зрителей охватила дрожь, – и заключила сына в объятия, изливая поток слез, молитв и благословений, на какие способна только любящая старая мать.

Последняя сцена на фоне предыдущей оказалась радостной: деревенская кухонька украшена к Рождеству, раненый герой с черной повязкой на глазу и костылями сидел у очага в стареньком кресле, чей скрип звучал для его ушей как музыка; хорошенькая Долли сновала по комнате, накрывая на стол и украшая комод, каминную трубу и старомодную колыбельку омелой и остролистом; мать сидела подле сына и держала на коленях своего ненаглядного младенца. Поспав и подкрепившись молоком, наш юный актер старался запомниться зрителям веселыми прыжками, невнятным лепетом и попытками дотянуться до рампы – при взгляде на эти чудесные игрушки он аж подмигивал от удовольствия. Миссис Мэг поглаживала его по спинке, прятала от зрительских взоров пухлые ножки и тщетно пыталась отвлечь его куском сахара, покуда малыш в знак благодарности не обнял ее – и снова получил аплодисменты зала.