Луиза Олкотт – Джек и Джилл (страница 31)
Еще во время картины, посвященной Бостонскому чаепитию, благодаря доносившимся из-за кулис грохоту, клацанью и металлическому лязгу стало очевидно, что следующая картина будет военной. Так и случилось. Несколько минут спустя юные актеры предприняли попытку воссоздать на сцене живописное полотно «Капитуляция лорда Корнуоллиса под Йорктауном». [61] Ах, какой же цветник предстал перед взглядом изумленной публики! На маленькой площади сцены обнаружилась сногсшибательная концентрация самых известных участников. Войны за независимость, среди которых зрители увидели знаменитых генералов: Лафайета, [62] Костюшко [63] и Рошамбо. [64] Возглавлял этот потрясающий отряд, конечно же, Джордж Вашингтон. Все генералы красовались в великолепных военных мундирах и, разумеется, с непременными шпагами, которые явно служили предметом гордости всей их жизни.
Началась картина со звуков военного марша, который исполняли флейтист и барабанщик. Под эту музыку на сцену вышел Корнуоллис. Он выглядел страшно расстроенным, но полным мужественного смирения. Отдав победителям шпагу, он отошел в сторону и стоял там, отведя глаза, в то время как его побежденная армия маршировала мимо своего генерала, складывая оружие у ног Вашингтона.
Сцена эта стала истинным наслаждением для юных актеров. Ведь для нее ребятам удалось раздобыть подлинное оружие национальной гвардии, и прежде чем все это оружие оказалось у ног Джорджа Вашингтона, как минимум дюжине британских солдат пришлось пройти мимо великого полководца. Военная музыка и чеканный шаг воинов вновь всколыхнули патриотические чувства зрителей, накал которых достиг на сей раз такой степени, что живую картину пришлось повторить на бис, и, вероятно, мальчики так и продолжили бы маршировать до самой полуночи, не распорядись Ральф решительно закрыть занавес и готовиться к следующему номеру программы, который вносил в композицию сегодняшнего представления весьма существенный новый нюанс и был призван показать, сколь высокую цену пришлось заплатить Отцу Отечества [65] за его славу.
На затемненной сцене появился лагерь, который посреди чистого поля разбили окоченевшие от лютого зимнего холода солдаты в изодранных одеждах. Среди них много раненых с перевязанными ногами и головой. Не имея даже одеяла укрыться, бедняги устроились на ночлег прямо на земле. Нигде в округе не видно ни еды, ни огня. Грызя сухую корку, лагерь в эту ненастную зимнюю ночь охранял часовой; с обмотанными окровавленным тряпьем ногами и лицом бледным настолько, насколько его способен выбелить мел, солдат выглядел не менее изможденным, чем его заснувшие товарищи.
В расположившейся в глубине сцены палатке, пристроившись на деревянном чурбаке, сидел воин. При свете свечи, стоявшей в бутылке, мужчина пристально изучал разложенную на коленях карту. Сине-желтый мундир, нос, манеры — все выдавало в этом усталом человеке великого Джорджа Вашингтона. Несмотря на разочарование, целый ряд тяжелых поражений, цепь невзгод и опасностей, которые кого угодно могли бы погрузить в отчаяние, он продолжал усиленно работать во имя спасения собственной страны.
— Вэлли-Фордж, [66] — произнес кто-то из публики.
Зал объяла полная тишина, словно каждый в этот момент на самом себе испытал всю меру лишений, которые довелось пережить армии Вашингтона. Хруст сухаря, забинтованные ноги, изорванная одежда, снег, одиночество, непревзойденная храбрость и стойкость этих людей глубоко тронули сердца всех присутствующих в зале. Трагический эпизод Войны за независимость был воссоздан юными актерами столь реалистично, что, когда какой-то малыш внезапно произнес полным горечи голосом: «Ой, мама, неужели там было и правда так страшно?!» — зал взорвался громкими аплодисментами, будто бы каждый из хлопавших хотел подбодрить представших перед ними смельчаков и вдохновить их на продолжение борьбы, победа в которой была уже так близка.
И в следующей картине под названием «Вашингтон в Трентоне» [67] она действительно наступила. Зрелище получилось яркое, красочное. На сцене появилась арка из цветов с надписью на ленте: «Защитник матерей станет заступником дочерей». [68] И когда из-за кулис величественной поступью вышел Джордж Вашингтон в окружении своих генералов, им навстречу поспешили девушки в старомодных муслиновых платьях. Разбрасывая перед ним охапки цветов, они хором запели песню тех давних времен:
Именно так эти девушки и поступали. Под громкую песню к ногам Вашингтона ложились все новые порции искусственных роз и лилий, а он в ответ милостиво кланялся восторженным своим почитательницам. Джек, которому в этой сцене досталась роль хромого генерала Лафайета, подхватил один из букетиков и умудрился с изяществом, доступным одним лишь французам, так элегантно прижать его к груди, что толпа поклонниц наградила его восхищенными возгласами. Когда же Джордж Вашингтон подхватил на руки самую маленькую из девочек, одарив ее поцелуем, восторг приветствовавших его достиг своего апогея. Это была кульминация, и Гас настолько естественно сыграл свою роль, что стены Птичьей комнаты завибрировали от аплодисментов.
За этой живой картиной последовала еще одна. Она называлась «Семья Вашингтона», и Ральф поставил ее по весьма известному одноименному живописному полотну. [70] Аннет в изящном чепчике, который ей очень шел, изображала серьезную и здравомыслящую жену героя — Марту. Сам генерал оставался все в той же военной форме, ибо у Гаса не было времени переодеться после предыдущей сцены, однако играл он по-прежнему великолепно. Сын и дочь четы Вашингтон тоже выглядели весьма эффектно. Девочка — в платье с широким поясом, мальчик — в рубашке с плоеным воротником, — всё в соответствии с модой той эпохи. Оркестр заиграл марш «Домой» — весьма удачный выбор, тут же встретивший одобрение публики.
— Даже не знаю, что еще они могли бы показать. Осталось разве только изобразить Вашингтона на смертном одре. Но пожалуй, это было бы не совсем уместно на таком торжественном и веселом представлении, — обратился к мистеру Бартону пожилой джентльмен, вытирая большим носовым платком разгоряченное лицо, ибо до того активно стучал тростью по полу в такт звучавшим маршам, что от нее чуть не отвалился набалдашник.
— Нет, от картины смерти они отказались совсем по другой причине, — ответил мистер Бартон. — Дело в том, что мой Гас не захотел явиться публике в ночной рубашке. Не стану раскрывать их секреты, но для первой части представления они придумали весьма эффектный финал. Это, так сказать, справедливая дань одному человеку и в то же время приятный сюрприз для нас всех, — добавил достойный отец большого семейства. Настроение у него было великолепное. Он и вообще-то любил театр, а сегодня мог еще с полным правом гордиться всеми своими детьми, потому что не только его сын пожинал заслуженные лавры славы, но и три его дочери с успехом исполнили свои роли в сцене приветствия Джорджа Вашингтона в Трентоне. Малышка, которую Гас, изображавший Джорджа Вашингтона, поднял на руки и одарил высочайшим поцелуем, была на самом деле его младшей сестренкой Нелли.
Сюрприз не заставил себя ждать. Как только открылся занавес, по залу пронеслось изумленное «о-о-ох!». Живая картина до чрезвычайности точно повторяла поставленный в Хармони-Виллидж памятник минитмену, [71] или ополченцу времен Войны за независимость. В роли ополченца выступил Фрэнк. Ральф великолепно поработал над его позой. Фрэнк был великолепен. Его сжатые до бела губы и сверкающие под сенью треуголки глаза свидетельствовали о крайней степени решимости. На обнаженной до локтя руке, сжимавшей ружье, выступили рельефные мышцы. И даже блеск пуговиц на его гетрах будто бросал вызов врагу, с которым этот герой был готов вступить в бой. Фрэнк не сделал ни одного движения, но вся его напряженная поза свидетельствовала о том, что молодой фермер вот-вот устремится в атаку и прогремит выстрел, «звук которого, — как написал один репортер, освещавший открытие памятника, — отзовется во всем мире».
— Великолепно! — прошептал один из зрителей.
— Он так похож на оригинал! Просто потрясающе! — воскликнул другой.
— Ну до чего ж неподвижно стоит! — восхитился третий.
— Наступит время — и он тут же кинется в бой и падет смертью героя! — весьма громко произнес четвертый.
— Тише! — немедленно осадили его. — Ты вогнал статую в краску.
После услышанных похвал лицо Фрэнка и впрямь стало пунцовым. Тем более что восторг публики разделяла и его мама. Она скромно устроилась на боковом месте в самом заднем ряду, и от всего ее облика веяло таким восхищением, что сын, взглянув на нее, окончательно убедился: сложная роль ему удалась. Подобный успех хоть кому вскружит голову, и Фрэнк, вероятно, тоже возгордился бы собой, но тут среди гула похвал послышался резкий свист, крайне напоминавший предупредительный сигнал паровоза, а затем громкий голос Грифа: