Луиза О’Нилл – Гуру (страница 14)

– Что ты постоянно об этом вспоминаешь? Ты была вне доступа, – обычно жалостливо сокрушалась ее мать. Сэм тогда находилась на реабилитации, корчилась от ломки в заведении где-то в глубине штата Нью-Йорк. Годовщина свадьбы родителей наложилась на сессию семейной терапии, которую без лишних рассуждений отодвинули на потом. – Да делов-то, милая! – щебетала мать по телефону. «Я не о том», – все порывалась вставить Сэм. Ей было нужно, чтобы они хоть раз пошли ей навстречу. И в очередной раз этого не произошло.

Гостиная была оформлена в голубых тонах. Выполненный по индивидуальному заказу гарнитур из дивана и кресел с закругленными спинками был накрыт шелковой драпировкой оттенка пудры. Сэм присела, боясь пошевелиться. В детстве ее вообще не пускали в эту комнату. И даже сейчас она занервничала, что может неосторожно пролить чай на ковер или оставить мокрый отпечаток от чашки на кофейном столике из орехового дерева. Сэм заметила маленькую фотокарточку в серебристой рамке, засунутую за резную хрустальную вазу, наполненную каллами. На изображении она увидела саму себя. Маленькая девочка задувает свечки на торте «Красный бархат», а рядом с ней Лиза, с благоговением смотрящая на лакомство. Это было самое раннее воспоминание из детства Сэм. Ее четвертый день рождения: лиловое платьице с белыми звездочками, которое резким движением натянула ей через голову мать, поход в местный «Чак И. Чиз»[12], официанты, сначала спевшие ей «С днем рождения тебя», а потом быстро прибравшие стол, пока она была в уборной. К тому моменту, когда она вернулась, на ее месте уже была другая девочка со своим собственным тортом.

– Мой первый день рождения в Бенфорде, – проговорила она, разворачивая рамку навстречу Каролине.

Мать кинула взгляд на фото:

– Нет, это Нью-Йорк. Мы тебя отвезли в «Плазу», помнишь? Ты хотела быть как Элоиза из «Плазы»[13].

Сэм снова посмотрела на себя в детстве.

– Да, ты права, – она поставила рамку обратно. – А ты знаешь, что она живет поблизости? – Сэм достала телефон, чтобы проверить, не было ли писем от ее менеджера, и, не увидев новых сообщений, отправила мобильник обратно в сумку. – Я имею в виду Лизу. Их дом абсолютно такой же, как твой. Это очень странно. Ты видела его? – Мать, собравшаяся было налить чай в чашку Сэм, вернула чайник на зеркальный поднос.

– Видела, – осторожно начала она. – Джошуа навестил меня, когда они строились, и я… – Она остановила себя. – Не знала, что ты снова общаешься с Лизой.

– А мы и не общаемся. Ты же знаешь, что мы и словом не обмолвились со школы. Боже. Тяжело было видеть ее сегодня. Не знаю, на что я рассчитывала, но… – Сэм заморгала, чтобы сдержать слезы. – Впрочем, я разберусь. – Она попыталась улыбнуться. – О, макарончики! Они веганские? – Сэм потянулась за печеньем, но мать перехватила ее за кисть. Кожа у Каролины была холодной, как лед. У нее была поразительно сильная хватка для женщины ее возраста.

– Не надо снова мутить воду, – сказала она. – С них достаточно проблем. Просто оставь их в покое. В этот раз.

Сэм вырвала руку. Макарон упал обратно на тарелку.

– Ты ничего не знаешь об этом, мам. Но почему-то ты немедленно делаешь вывод, что я в чем-то виновата.

Саманте было больно осознавать, что родители всегда видели в ней самое худшее. В прошлом Сэм допускала ошибки, она это прекрасно понимала. В разгар зависимости она обидела не одного человека. На нее тогда нельзя было рассчитывать, она не заслуживала доверия. Она врала, крала вещи у друзей и коллег. Она делала такое, о чем ей и сейчас было стыдно вспоминать. Бесчисленные незнакомые комнаты, в которых она пробуждалась. Множество мужчин, к которым и прикасаться не стоило. Ковыляние домой с синяками неизвестного происхождения и закупоривающей горло рвотой. Попытки забыть, что было прошлой ночью. Вдавленное в подушку с запахом духов другой женщины лицо. Изливавшийся поток слез, когда какой-то мужик назвал ее «грязной шлюхой» и даже не остановился, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Такие мужчины не знали, когда было лучше остановиться. Вызов автомобиля за счет журнала и звонок в офис с сообщением, что она чувствует себя неважно. Ее квартира становилась убежищем на весь оставшийся день. Таблетка диазепама, чтобы умиротворить ужас, который взбирался по ее спине. Обещания, что завтра будет другой день. Но наступало завтра, которое было примерно таким же. Даже она сама уже не могла верить собственным вракам. Саманта проделала необходимую работу на пути к реабилитации. Но с каждым возвращением в Бенфорд она ощущала, как под кожей вновь начинал биться пульс той, прежней Сэм. Во всем виновата мать, подумала она. Каролина лучше кого-либо знала, где были нанесены швы и как легко распороть новую личину, которую создала для себя Сэм. Каролина – вот, кто виноват.

– Джошуа и Лиза могли бы быть мягче с тобой, когда вы были подростками. Я понимаю это, – продолжила мать. – Но сейчас они счастливы. Они забыли о прошлом. Тебе бы это тоже не помешало.

– Тебе просто об этом рассуждать. – Сэм вскочила на ноги. У нее чесались руки перевернуть тахту и раскидать чашки, тарелочки и старинные серебряные ложечки, которыми так дорожила ее мать. Чертовы ложечки ей, наверное, были более по душе, чем собственная дочь. О них она точно больше заботилась. – Почему ты всегда не на моей стороне?

– Ради всего святого, здесь нет «сторон». Ты не ребенок.

– Заткнись! Оставь меня в покое! – заорала Сэм самым что ни на есть голосом ребенка, которым, со слов ее матери, она уже не могла быть. И она ринулась в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Сэм постояла за дверью, пытаясь перевести дух. До нее донеслись четкие слова матери:

– Ну и, естественно, они не веганские. Это же практически безе.

Сэм почему-то думала, что ее спальня будет такой же, какой она оставила ее в восемнадцать лет: лифчики с вкладышами на полу, шлепки от «Стив Мэдден» под кроватью, аромат «Кельвин Кляйн Ван» в воздухе, беспорядочно расставленные флакончики лака для ногтей на туалетном столике, диск Фионы Эппл и стопка журналов на прикроватном столике. Эдакая капсула времени, доказательство, что она существует и когда-то даже жила здесь. Но у матери были свои задумки. Это сразу бросалось в глаза. Каролина полностью вычистила комнату, выложила пол керамической плиткой и выставила на винтажную шифоньерку древнюю лампу, которая Сэм никогда не нравилась. В комнате разместилось кресло в стиле королевы Анны и зеркало, декорированное жемчугом и слоновой костью. Черно-белая фотография девушки в платье с оборками и сигаретой в руке висела у освинцованного окна. Конечно же, мать не собиралась делать из комнаты храм, как было бы, если бы ее дочь трагически умерла и передвижение даже одного тюбика туши могло бы принести ей невыносимые страдания. Каролина была несентиментальной особой. Даже если Сэм не стало бы – а это вполне могло произойти, подумала она ожесточенно, ведь так много раз она была почти что при смерти, когда, шатаясь от хмеля, усаживалась в горячие ванны и представляла себе, как здорово было бы окунуться под воду и так там и остаться. Все равно мать ухватилась бы за возможность обновить декор.

Саманта бросила сумку у подножия кровати и плюхнулась на матрас. Она позволила себе выкричать свое раздражение в подушку. Затем Сэм скинула сапоги, стянула свитер и дала себе поваляться на постели в одних легинсах и лифчике, силясь отдышаться. Нужно было позвонить Диане, организовать экстренную сессию по Зуму. Психотерапевт понимала, что эти невротические паттерны так глубоко укоренились в ней, что было крайне легко вернуться к прежним моделям поведения. «Наш мозг всегда выбирает себе путь наименьшего сопротивления, – всегда напоминала ей Диана. – От старых привычек так просто не отделаться». Сэм также могла бы выйти в «Инстаграм». Она уже несколько дней не публиковала ничего в рубрике #СэмНаСвязи и хорошо понимала, что какой бы досадной ни была встреча с матерью, этот опыт мог бы быть полезен ее девочкам. Они вполне могли бы извлечь для себя что-то ценное из этого противостояния. В силу молодости они все еще ощущали, как силен позыв впасть в детство, когда возвращаешься в родной дом. «Вот так и работаем над собой», – заключила бы Сэм, наблюдая за всплывающими на экране комментами. «Привет из Бразилии! Любим тебя, Сэм!» Она всегда старалась делиться с ними собственной болью. Может быть, им от этого станет легче.

Сэм поводила рукой вверх-вниз по краю кровати и замерла, когда палец зацепился за крошечную зарубку на дереве. Наматрасник кровати был новый – стеганый жаккард с тем же узором, что на кресле. Но сохранила ли мать старый каркас? Сэм соскользнула на пол и попыталась заглянуть под кровать, но там было слишком темно, чтобы что-то толком разглядеть. Сэм покопалась в сумке, нашла телефон, включила фонарик и протиснулась под каркас. Прячущаяся под кроватью девушка на обложке «Добровольного безмолвия», а потом и на постере к фильму, не была случайностью. Сэм залезала под кровать каждый раз, когда у родителей начиналась ссора по поводу того, сколько часов в неделю работала Каролина, или, например, по поводу журнала, который опубликовал сюжет о ее новой врачебной практике.