Луиза Мэй Олкотт – Маленькие мужчины (страница 5)

Однажды, во время игры с другими мальчиками в зоопарк, кто-то спросил у него:

– А ты каким животным будешь, Дик?

– О, я буду дромадером[5]; ты что, не видишь, какой у меня горб? – сказал он в ответ и громко засмеялся.

– Тогда будь им, малыш, но не таким, который носит на себе тяжести. Ты будешь вышагивать рядом со слоном впереди процессии, – сказал Деми, который организовал эти игрища.

«Я надеюсь, что другие будут относиться к бедняжке так же хорошо, как привыкли мои мальчики», – сказала миссис Джо, вполне довольная результатом своего воспитания, когда Дик неторопливо прошагал мимо неё, изображая очень счастливого, но крайне хилого верблюжонка рядом со Стаффи, исполнявшим роль слона – важного и чинного.

Джек Форд был парнем довольно хитрым и себе на уме, его отправили в эту школу, потому что она была дешёвой. Многие сочли бы его смышлёным, но мистеру Баэру не нравилось то, как именно он воплощал этот стереотип о янки, и он считал его обычно не свойственные мальчикам сметливость и сребролюбие такими же недугами, как заикание Долли или горб Дика.

Нед Баркер был таким же, как тысяча других четырнадцатилетних мальчишек, – длинноногий, недотёпистый и хвастливый. В семье у него и правда была кличка Недотёпа: все постоянно боялись, что он перевернёт какой-нибудь стул, ударится о стол или собьёт на пол все мелкие вещи вокруг себя. Он много хвастался своими умениями, но редко оказывался на что-либо способным, был трусоватым и склонным немного приврать. Мальчиков помладше он травил и льстил старшим ребятам, и, хотя плохим его не назовёшь, он был как раз одним из тех парней, которых очень легко сбить с истинного пути.

Джордж Коул был избалован чрезмерно снисходительной матерью, которая пичкала его сладостями, пока он не заболел, а затем сочла его слишком слабым здоровьем, чтобы учиться, так что в двенадцать лет он был бледным, одутловатым мальчиком, занудным, капризным и ленивым. Один знакомый убедил её отправить сына в Пламфилд, и там он быстро пришёл в себя, потому что сладкое давали редко, физической нагрузки было много, а учиться оказалось в радость, так что Стаффи постепенно вошёл во вкус и поразил беспокойную мамашу своими успехами, убедив в том, что атмосфера Пламфилда и правда просто замечательная.

Билли Уорд был из тех, кого шотландцы ласково называют «блаженненькими», потому что, хотя ему уже исполнилось тринадцать, мыслил как шестилетний. В раннем детстве он обладал незаурядным умом, но отец мальчика слишком поспешил с его развитием, задавая всевозможные сложные уроки, заставлял сидеть за книгами по шесть часов в день, впихивая в него знания, будто корм в глотку страсбургского гуся. Он думал, что следует своему долгу, но едва не угробил мальчика, потому что лихорадка устроила бедному ребёнку печальные каникулы, а когда он выздоровел, его перегруженный знаниями мозг был сломлен, и разум Билли стал похож на грифельную доску, по которой провели губкой, стерев с неё всё, что там было написано.

Это был ужасный урок для честолюбивого папаши; он не мог без содрогания смотреть на своего многообещающего ребёнка, превратившегося в слабоумного идиота, и отослал его в Пламфилд, почти не надеясь на помощь своему сыну, но не сомневаясь, что с ним там будут обращаться по-доброму. Билли был довольно покладистым и безобидным, и было грустно смотреть, как усердно он пытался учиться, словно смутно нащупывая утраченные знания, которые стоили ему так дорого.

День за днём он корпел над алфавитом, с гордостью произносил буквы «А» и «Б» и думал, что выучил их, но на следующий день они испарялись из его головы, и приходилось начинать всё сначала. Мистер Баэр проявлял к нему бесконечное терпение и продолжал его учить, несмотря на очевидную безнадёжность поставленной задачи, не столько упирая на учебники, сколько стараясь мягко рассеять туман в затемнённом разуме, и вернуть интеллект, достаточный для того, чтобы мальчик стал меньшей обузой и разочарованием для своих близких.

Миссис Баэр укрепляла его здоровье любыми доступными ей способами, и все мальчики жалели его и относились к нему снисходительно. Ему не нравились их подвижные игры, но он часами сидел, наблюдая за голубями, копал ямки для Тедди так, что даже этот завзятый копатель оставался доволен, или ходил по пятам за работником Сайласом, наблюдая за тем, как тот трудится, потому что честный Си был очень добр к нему, а Билли, пусть и не мог запомнить алфавит, зато имел хорошую память на дружелюбные лица.

Томми Бэнгс был главным разгильдяем школы и самым отпетым разгильдяем, которого когда-либо видывал свет. Озорной, как обезьяна, но настолько добродушный, что нельзя было не простить его проделки; он был очень рассеянным – слова вылетали из его головы, будто их оттуда выдувало ветром, но он очень раскаивался в каждом своём проступке, и невозможно было оставаться серьёзным, когда он давал грандиозные обеты исправления или предлагал применить к себе всевозможные необычайные наказания. Мистер и миссис Баэр постоянно жили как на вулкане, начиная с того, что Томми всё время рисковал сломать себе шею, и кончая тем, что он мог раздобыть порох и взорвать весь дом; а у няни был особый ящик в комоде, в котором она хранила бинты, пластыри и мази специально для него, потому что Томми всегда приносили к ней полумёртвым, но он всегда выживал и после каждого падения поднимался и принимался за старое с удвоенной энергией.

В первый же день своего появления в Пламфилде он оттяпал себе кончик пальца сенокосилкой, а на следующей неделе свалился с крыши сарая, после чего его преследовала разъярённая наседка и пыталась выклевать ему глаза за то, что он хватал и рассматривал её цыплят – он так и удрал с ними в руках, и его нещадно оттаскала за уши Азия, которая застукала Томми за тем, что он с наслаждением снимает сливки с молока куском украденного пирога. Однако неудачами или наказаниями его было не запугать, и этот неукротимый юнец продолжал развлекать себя всевозможными шалостями, изводившими всех вокруг. Если он не выучил уроки, у него всегда находилось какое-нибудь оригинальное оправдание, и поскольку вообще ум у него был хваткий, к тому же он ловко выдумывал ответы, когда не знал их, – учился он довольно неплохо. Но после уроков – боже правый! Тут уж Томми мог вовсю разгуляться!

Однажды утром в понедельник, когда дел невпроворот, он примотал толстую Азию её собственной бельевой верёвкой к столбу и оставил кипеть от ярости, и ругаться в течение получаса. В другой раз он нагрел монетку и засунул её за шиворот Мэри Энн, когда эта хорошенькая служанка прислуживала за обедом, на который были приглашены джентльмены, после чего бедняжка опрокинула супницу и в смятении выбежала из столовой, и все решили, что она сошла с ума. Он закрепил на дереве ведро с водой, привязал к его ручке ленточку, и когда Дейзи, привлечённая пёстрой полоской ткани, попыталась дёрнуть за неё, девочку окатило водой, как из душа, что испортило её чистое платье и сильно ранило её детские чувства. Когда его бабушка приехала на чай, Томми положил шершавые белые камешки в сахарницу – бедная старушка всё удивлялась, почему они не тают в чашке, но из вежливости промолчала. Он угостил мальчиков нюхательным табаком в церкви, из-за чего пятеро из них так расчихались, что им пришлось выбежать на улицу. Он расчищал дорожки в зимнее время, а затем тайно поливал их водой, чтобы все поскальзывались и падали. Он почти довёл беднягу Сайласа до бешенства, развесив его большие сапоги на видных местах – у него были огромные ноги, и он их очень стеснялся. Он убедил Долли, этого доверчивого малого, привязать нитку к шатавшемуся зубу и лечь спать, оставив нитку свисать у него изо рта, чтобы Томми мог незаметно вырвать у него зуб, тогда тот даже не почувствует, что с ним была проведена эта ужасная операция. Но зуб с первого раза не вышел, и бедняжка Долли проснулся в сильном душевном смятении и потерял с того дня всякое доверие к Томми.

Последней его выходкой было угощение кур хлебом, смоченным в роме, отчего они захмелели и шокировали всех остальных кур, потому что почтенные несушки расхаживали, пошатываясь, клевались и кудахтали, выглядя абсолютно пьяными, и все сотрясались от смеха над их ужимками, пока Дейзи не сжалилась над птицами, заперев их в курятнике, чтобы они отоспались после своей попойки.

Вот такими были эти мальчики, и они уживались друг с другом настолько благополучно, насколько это было возможно для двенадцати ребят: они учились и играли, работали и ссорились, боролись с недостатками и культивировали добродетели старым добрым способом. Мальчики в других школах, вероятно, больше учились по учебникам, но меньше познавали ту высшую мудрость, что воспитывает хороших людей. Латынь, греческий и математика – всё это, конечно, очень хорошо, но, по мнению профессора Баэра, самопознание, самосовершенствование и сдержанность важнее, и он усердно старался прививать детям именно эти качества. Люди иногда качали головой, оценивая его методы, но признавали при этом, что манеры и нравственные качества мальчиков удивительным образом улучшались. И всё же, как миссис Джо сказала Нэту: «Эта школа была немного странной».