Луиза Мэй Олкотт – Лоскутный мешочек тетушки Джо (страница 9)

Боюсь, Баззу было свойственно некоторое тщеславие. Иначе зачем бы ему проводить столько времени перед зеркалом? Я часто видела, как он чистит свой хоботок и потирает лапки, подобно нам, людям, когда мы стремимся навести на себе побольше лоска. Впрочем, следя за наружностью, не упускал он из виду и умственного развития. Книги ему доставляли огромную радость. Он бегал по ним, выбирая, какую хотел бы прочесть, и долго оказывался не в силах на чем-то остановиться. Толстый французский словарь и сборник английских пьес оставляли его равнодушным. Гёте, Шиллер, Эмерсон и Браунинг нравились ему так же, как мне. От заумной романтики Рихтера у него начинала болеть голова, зато стихам Джин Инджеллоу и ее «Историям, рассказанным ребенку» он внимал с тем же восхищением, что и мелодичному звону фейских колокольчиков над моей кроватью, и мог подолгу наслаждаться альбомом с видами знаменитых заграничных достопримечательностей и портретами известных персон.

Базз часто расхаживал по террасе миниатюрного швейцарского шале, стоящего на каминной полке, полагая, что это прекрасная резиденция для одинокого джентльмена вроде него. Кладовка тоже его весьма привлекала. Так как мы жили общим хозяйством, то наведывались туда вдвоем, и он весело гудел, инспектируя запасы провизии.

Его пирушки в сахарнице, имбирном печенье и винограде были самозабвенны. Каплю молока со стола поглощал он азартно и без остатка. И не упускал ни единой возможности заглянуть в каждую открытую коробку или неприкрытую тарелку. Однажды я обнаружила, что он лежит на спине, дрыгая в воздухе лапками и жужжа, как гигантская юла. Всю оставшуюся часть дня он тоже вел себя очень странно. Причина мне стала ясна, когда обнаружилось, что бутылка с сидром открыта. Базз, видимо, не преминул к ней припасть, за что и поплатился. С тех пор я не оставляла бутылки без пробок.

Каминная полка прельщала Базза не только миниатюрным шале, но и букетиком зеленых веточек, который стоял у меня в вазе-статуэтке паросского мрамора, изображавшей танцовщицу, неподвижно кружащуюся на одной ноге и беззвучно гремящую кастаньетами. В уютном и теплом этом убежище мух мой способен был наслаждаться жизнью много часов подряд, то качаясь на листьях, то предаваясь сну в недрах вазы, то грея лапки в потоках теплого воздуха, который к нему поднимался от растопленного камина.

Не думаю, что в Бостоне отыскалась бы муха счастливее моего друга Базза. Я с каждым днем все сильнее привязывалась к нему. Он никогда не безобразничал, вне зависимости от погоды жужжал жизнерадостную свою песенку, был неизменно приятен и сверх того, к большой моей радости, интересовался всем, что я делаю. Его присутствие на моем рабочем столе служило мне большим подспорьем. Он расхаживал по рукописи, проверяя, все ли в ней правильно, заглядывал в чернильницу, бегал по ручке и никогда не отпускал глупых или ехидных замечаний по поводу моих текстов. Базз, похоже, наоборот, восхищался написанным, а вкус у него был отменный.

Когда я шила, он сидел в моей рабочей корзинке или прятался среди складок ткани, одновременно ведя со мной оживленный разговор, а когда кипучая энергия настолько переполняла его, что не было мочи усидеть на месте, вдруг резко взлетал и принимался танцевать в вышине, призывая меня к нему присоединиться. Увы, ответить на зов я не могла из-за отсутствия крыльев, и мне оставалось лишь с глупым видом посмеиваться над его воздушными пируэтами. Ему подобные упражнения заменяли прогулки. На улицу-то он не выходил. И свежим воздухом мог подышать, только когда я открывала окно.

Так мы с Баззом и соседствовали несколько недель подряд, друг от друга не уставая и не пресыщаясь общением, что свидетельствует о настоящей, крепкой дружбе. На рождественскую неделю я собралась домой к родственникам, предоставив комнате самой печься о себе. Гиацинты были для тепла поставлены в кладовку. Плющ надежно защищала от холода задернутая портьера. Но я совершенно забыла про Базза. Мне бы взять его с собой или хотя бы до своего возвращения вверить заботам соседа. Куда там… За предотъездной суетой и покупкой подарков ни того ни другого мне в голову не пришло. Я убыла, даже не попрощавшись с ним, и спохватилась только однажды, в вечерних сумерках, когда мой младший племянник попросил:

– Тетя Джо, расскажи мне что-нибудь.

Тут-то, начав рассказывать ему про Базза, я и вскричала:

– Боже мой! Боюсь, он без меня там умрет от холода!

Крайне обеспокоенная и охваченная стремлением узнать, как он, бедняжка, там поживает, я немедленно съездила бы его проведать, если бы не находилась так далеко. Нестись, однако, назад, за двадцать миль, ради пригляда за мухой было бы весьма странно. Поэтому домой я поехала, лишь завершив визит, и очень надеялась найти Базза живым и здоровым.

Увы, живым я его не застала. Мой маленький друг покинул сей мир. Я нашла его на каминной полке, лежащего на спине с кротко сложенными лапками. Крылья его застыли навеки. Он явно облюбовал себе самое теплое место, и какое же горестное недоумение охватило его, когда и здесь все сделалось стылым, обрекая на смерть. И тогда, вероятно, бедный мой Базз спел последнюю свою песенку, станцевал последний свой танец и отправился в мир, уготованный после смерти всем добродетельным мухам.

Мне было ужасно жаль. Я похоронила его среди корней плюща, где теперь Базза укрывает зеленый мох и греют солнечные лучи. Больше ему никогда не будет холодно. Я очень по нему скучаю. Когда я сажусь писать, мне не хватает его жизнерадостного голоса и неугомонных крыльев. Когда ем, с тоской смотрю на капли и крошки, которые некому подобрать. И особенно не хватает мне Базза одинокими вечерами. Он нужен мне теперь даже больше, чем прежде. Каждый день, поливая цветы, я тихонечко приговариваю: «Расти, зеленый плющ! Стань помягче, зеленый мох! Свети потеплее, солнце! И да будет моему другу отрадно в последнем его пристанище».

Детская шутка

– Нельзя делать то. И нельзя это. С утра до вечера. Вас бы самих в такие условия, и посмотрел бы я, как вам это понравится, – швырнув в сердцах шляпу, мрачно пробормотал Гарри, вынужденный покориться отцу, который категорически запретил ему прекрасным летним вечером пойти искупаться в реке, предложив вместо этого освежиться чтением.

– Раз тебе сказано читать, нужно слушаться. Хорошие дети всегда именно так и поступают. Я в твои годы родителям не перечил, – ответил сыну мистер Фейрбейрн, совершенно забыв, как это свойственно взрослым, о собственных ребяческих проделках.

– Рад, что мне не пришлось с тогдашним тобой познакомиться. Ты был, наверное, настоящим занудой, – тихо проворчал Гарри.

– Молчать, сэр! Отправляйся-ка в свою комнату, и чтобы я до чая тебя не видел. Тебя, кроме послушания, придется еще уважению обучать. – И мистер Фейрбейрн так стукнул кулаком по столу, что сына его словно ветром сдуло из комнаты.

На ступеньках мальчик повстречался со своей сестрой Китти, тоже очень сердитой и недовольной.

– Что это с тобой? – на мгновение остановившись, поинтересовался он, ибо невзгоды любят компанию.

– Мама меня заставляет надеть чистое накрахмаленное платье да еще снова завить волосы. И все только из-за того, что к нам, видите ли, кто-то может зайти! А мне хочется поиграть в саду, и наряжаться я не желаю. Ненавижу всех этих гостей, хорошие манеры и жесткую от крахмала одежду, а ты? – свирепо дергая пояс на платье, спросила Китти.

– А я больше всего ненавижу, когда мной постоянно командуют и изводят с утра до ночи. Неужели им трудно оставить меня в покое? – И Гарри продолжил свой путь к месту ссылки, возмущенно покачивая головой и размышляя, не лучше ли вообще убежать из дома.

– «В покое»… – вздохнула Китти, чувствуя, как тяжела ее жизнь. – У меня тоже его ни минуты нет. Хотелось бы мне, чтобы мама перестала так суетиться.

Мученик в коричневом льне поднялся наверх, а мученица в белом батисте спустилась вниз. Оба одним своим видом ясно выказывали, что души их уже клокочут, подстрекая к свирепому мятежу против незавидного существования. Любой незнакомец, заглянувший к ним в дом, наверняка удивился бы их жалобам: чем они недовольны, когда жизни их можно только позавидовать? Дом их являл собой средоточие всех удобств, которые можно приобрести за деньги, к тому же был очень красив, отражая прекрасный вкус своих обитателей. Родители обожали Гарри и Китти, и жить бы детям, не ведая ни настоящих забот, ни тем более бед, в совершеннейшем счастье, если бы не одно «но». Руководствуясь самыми лучшими побуждениями, мистер и миссис Фейрбейрн отравляли вверенные своей родительской власти юные души постоянным выискиванием недостатков, множеством навязанных правил и недостаточным сочувствием к жажде интересных и подвижных занятий. Гарри не попусту возмущался. Внушения и приказы сыпались на них с Китти как из рога изобилия, родители с утра до ночи суетились над ними, и они так устали от этого, что в головах у них все чаще зарождались отчаянные идеи.

Первой почувствовала неладное жившая тогда вместе с ними незамужняя тетя Бетси, однако в ответ на ее призывы не доводить до беды таким сильным давлением на детей, предоставив им, особенно мальчику, больше свободы, мистер Фейрбейрн и его жена ответили: «У тебя, дорогая Бетси, детей никогда не было. Откуда же тебе знать, как их нужно воспитывать?»