Луиза Дженсен – Свидание (страница 7)

Вхожу и закрываю дверь ногой.

«Крисси!»

В нос бьет запах ванильного освежителя, но воздух спертый, как если бы сюда не заходили несколько дней. Значит, ее нет. В доме очень одиноко, но я слишком вымотана, чтобы сегодня идти за Бренуэллом. Сгребаю с коврика почту и бросаю на кухонный стол, сгружаю цветы в раковину. Письма в основном рекламные; есть несколько открыток от коллег по работе с пожеланием скорейшего выздоровления и, что очень трогательно, – от пациентов. Их почерк такой же шаткий, как походка. Вспоминая про цветы, копаюсь в ящике – надо подрезать кончики. Среди батареек, смятых чеков и пакетов для заморозки замечаю свои ключи. Очень странно. Обычно они или у меня в сумке, или на крючке у входной двери. Если бы не цветы, я никогда бы их не нашла. Получается, Бен зря менял замки. Беру из раковины розы. По непонятной причине меня бросает в дрожь. Почти боюсь вскрывать маленький конверт, скотчем приклеенный к букету. На конверте от руки написано мое имя. Доставили не из цветочного магазина. Вытаскиваю плотную белую карточку, уголки которой украшены желтыми розами. Три слова. Всего три слова, жирные черные буквы.

Понравилось свидание, сука?

Глава 6

О Эли, как бы хотелось видеть твое лицо, когда ты читала карточку. Ты, наверно, решила, что кошмар закончился? Он только начинается. Мы еще повеселимся. То есть я повеселюсь. А ты? Ты будешь кричать.

Глава 7

Кто-то должен был видеть посыльного. Кидаюсь к соседям, хочу расспросить Джулс, в который раз радуясь, что Крисси сняла дом рядом с ней и ее братом Джеймсом. Это хорошее, единственное хорошее новшество, к которому привело наше с Мэттом расставание: возможность встретиться с друзьями и распить бутылку вина, не переживая о том, как вести машину или ловить такси.

Трезвоню в дверь. Пронизывающий ветер кусает мне нос и уши. Вечером обещали снег, звезды скрыты тучами. Обхватывая себя руками, я подпрыгиваю на цыпочках, чтобы окончательно не заледенеть.

Дверь распахивается. Мужчина. Я говорю себе, что бояться нечего, это всего-навсего Джеймс. Тем не менее упорно гляжу в пол. Хочу удержать в памяти его настоящий образ, а не смотреть на картинку, которую нарисует мозг. Сосредоточиваюсь на мелких царапинах на мысках его ботинок и выпаливаю:

– Кто-то оставил цветы у меня под дверью. Ты не видел?

– Эли! – восклицает он, как будто изменилась до неузнаваемости я, а не он. – Джулс нет дома, но ты заходи!

Джеймс – бухгалтер. Правда, однажды за бокалом вина признался, что ненавидит свою работу и копит деньги на яхту. Полагаю, чтобы сбежать от всего этого.

– Нет, спасибо.

Отчаянно грустно при мысли, что мне теперь так неуютно с людьми.

Раньше Джеймс был мне почти как брат. У нас одинаковые пристрастия в музыке, и он пару раз давал мне билеты на концерты кайфовых ребят, которые наскучили бы Мэтту до потери пульса.

– Цветы… – напоминаю я.

– Извини, никого не видел. Карточку не оставили?

На глаза у меня наворачиваются слезы.

– Тебе плохо?

Киваю.

– Ну да, разумеется, – спохватывается Джеймс.

Не знаю, что сказать.

– Можно взять ключ, который оставил Бен?

Хочу иметь запасной.

Джеймс возвращается несколько секунд спустя и вдавливает холодный металл мне в ладонь.

– Очень жаль, что с тобой все это приключилось. Ты уже что-нибудь вспомнила?

– Нет.

Мои щеки пылают от стыда. Поворачиваюсь и ухожу. Он окликает меня срывающимся от волнения голосом, и я медлю, однако слышно только, как скрипят и гнутся под ветром деревья. Он не заговорит опять, а даже если бы заговорил, никакие слова меня сейчас не утешат.

У Юэна есть мой адрес. Трижды проверяю, что заперла дверь. У него есть мой адрес. Разгоряченная кровь стремительно бежит по жилам. Из осторожности я не сообщала никакой личной информации, и встречались мы в людном месте. Наверно, он выследил меня в ту ночь. Что ему нужно?

Понравилось свидание, сука?

Я снова вчитываюсь в карточку, как будто могу трансформировать эти три слова во что-то другое. Хорошее что-то. «Скорее поправляйся, Эли» или «Я люблю тебя, Эли». Не помню, когда в последний раз это слышала. Переворачиваю карточку. Логотипа нет, так что взяться она могла откуда угодно. Он был здесь. Логика подсказывает вызвать полицию, а цинизм заставляет сомневаться в перспективности этой затеи. Анонимный букет могли купить в десятке супермаркетов. Вряд ли полиция бросится охранять меня круглые сутки из-за какого-то букета. Они не защитили нас в прошлом, когда от бесконечных и вполне серьезных угроз стыла кровь в жилах. Минуту раздумываю, не позвонить ли Бену, но он непременно захочет приехать, а ему перед долгой дорогой в Эдинбург надо выспаться. Если случится что-то еще, кому-нибудь скажу. Точно скажу.

Приторный запах роз меня душит. Хватаю их из раковины и, ежась, выхожу через заднюю дверь к мусорному контейнеру. Темно, хоть глаз выколи. За нашим участком начинается пустырь. Это одна из причин, почему Крисси сняла здесь дом: лето в бикини, завтраки, которые готовятся в трусах и лифчике. Раньше я была в восторге от нашего уединенного, скрытого от любопытных глаз гнездышка, а теперь думаю только о том, как легко здесь спрятаться. Шорох. Наверно, ветер. Или еще что-то. Кто-то… Свалив цветы в почти полный бак – на прошлой неделе была очередь Крисси выставлять их на дорогу для мусоровоза, а у нее вылетело из головы, – я стремглав бросаюсь в дом. Захлопываю дверь и поворачиваю ключ. Сердце колотится, руки трясутся. В сотый раз проверяю, что дверь заперта.

Принимаю душ и влезаю в любимую красную клетчатую пижаму, надеясь, что она меня успокоит. Увы. Хотя я давно нормально не высыпалась и от обезболивающих в голове туман, все равно я на взводе. Решено: наскоро поужинаю – и в постель. На кухне игнорирую витающий в воздухе запах роз и включаю радио. Вздрагиваю от энергичной музыки восьмидесятых, которую обожает Крисси: «Take on Me» группы «A-ha». Повертев рукоятки, делаю потише и настраиваю на «Классик FM». «Времена года» Вивальди. Роюсь в шкафчиках и извлекаю консервную банку.

В микроволновке поворачивается тарелка с томатным супом «Хайнц». У задней двери одиноко стоит плетеная корзина Бренуэлла. Смятая красная подстилка вся в песке – после нашей последней прогулки по пляжу. Его любимая игрушечная обезьяна распластана на полу. Без глухого рычания Бренуэлла на лис в саду и стука когтей по кафелю в доме ужасно одиноко. На улице черным-черно. От кухонной подсветки окна превратились в зеркала. Вздрагиваю. Смотрю в сторону пустыря за забором, гадая, кто принес цветы. По шее от холода бегут мурашки.

Тяну за шнурок, и шторка опускается до уровня крана в раковине. Шторка с подсолнухами с самого начала была слишком короткой и не закрывала стекло полностью, но раньше я не придавала этому значения. Крисси понравился рисунок, «немножко солнца в мерзкую погоду». Теперь же я чувствую себя крайне неуютно – двухдюймового просвета вполне достаточно для пары глаз. Снова и снова проверяю ручку задней и парадной дверей и в довершение методично запираю все окна.

Тишину нарушает дзыньканье микроволновки. Хватаю кончиками пальцев горячую тарелку и быстро переставляю ее на поднос; режу хлеб, проверяя, не заплесневел ли. Беру еду и торопливо перехожу в гостиную, где занавески плотно задернуты.

Несмотря на тревогу, дома быть приятно. Усаживаюсь на диван. Убранство комнаты резко контрастирует с минималистическим дизайном моего собственного дома. У нас с Крисси совершенно разные вкусы. Однако сегодня вечером я рада нежно-розовым обоям с серыми голубками (они действуют успокаивающе) и сонму странных ангелов без лиц на полках. Распростерши крылья, они защищают невидимую паству. Свечи. Книги. В кои-то веки это создает уют, а не давит на нервы.

Зеваю. В больнице спала мало. Приглушенные разговоры сестер, скрип тележек, гул ночников – все это не останавливалось ни на минуту, хотя не спала я по другой причине. Стоило только переступить порог и вдохнуть больничный запах, нахлынули воспоминания. Врачи, конечно, помогают, лечат, но даже теперь они ассоциируются у меня с утратой. Форма медперсонала, почти как полицейская униформа, вызывает темный вихрь эмоций. Прошло много лет, а я так и не оправилась от случившегося. По крайней мере, не до конца.

Прихлебывая суп, направляю пульт на телевизор. Хочу найти что-нибудь легкое и отвлечься. Я пропустила последние серии мыльных опер. Начинается заставка «Жителей Ист-Энда», и мои плечи расслабляются. У нас с мамой была традиция: в любую погоду мы уютно устраивались на диване с пакетом ванильного печенья и кружкой горячего шоколада. Макали печенье в темную жидкость. Важно не передержать. Чуть зазеваешься – и печеньки кашей оседают на дно кружки. Бен в это время уже спал. Что бы ни произошло днем, как бы нас ни обижали, наш особенный вечерний ритуал оставался неизменным. Скучаю по нему. Скучаю по маме.

Вспоминаю, что было в последней серии. Звучный голос Фила Митчелла пронзает, точно копье; хлеб, который я макнула в суп, комом встает в горле. Я не узнаю актеров! Внезапно понимаю, как скажется прозопагнозия на всей моей жизни. Я сокрушена, раздавлена. Суп расплескивается по коленям, тело содрогается от рыданий, в тарелку капают слезы.

Когда доктор Сондерс рассказывал про мою болезнь, я не вполне оценила ее серьезность. Теперь, стоя перед телевизором на коленях точно в молитве и водя кончиками пальцев по лицам персонажей на экране, я сознаю, что кошмар становится реальным. Герои с Альберт-сквер мне почти как родные, семья, которую я потеряла. Я больше никогда их не узнаю? Никого никогда не узнаю? Друзья и родные навеки останутся незнакомцами. Страшно! Я и не подумала про телевизор, кино, театр… Выключаю экран. Тыкаю пальцем кнопку с такой силой, что диски с нижней полочки падают на пол.