Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 8)
Она и происходящее вокруг почти не понимала. Пластиковая прищепка от сердечного монитора, прицепленная к пальцу, сбивала ее с толку. Она все принимала ее за ручку от чашки с кофе, размеренно подносила к сухим губам и словно делала глоток, будто бы любезная официантка подала ее любимый растворимый кофе.
Невестки только качали головами.
Нужно было притащить Старшего Ангела к ее постели.
Предполагалась грандиозная операция, сродни военному маневру. Чтобы просто приволочь его в туалет, требуется пара тяжеловозов, лишенных обоняния. Одеть его – сплошной кошмар, борьба с непослушными конечностями и стиснутыми зубами; все до жути боятся сломать ему что-нибудь или вывихнуть ключицу. У брата свои проблемы,
Но жена Старшего Ангела считала, что она все знает лучше всех. Как и его дочь. И его сын. И его пастор. Она из всех уже душу вынула, эта смерть. И у каждого было собственное мнение.
– Позвони ему.
– Сама позвони.
–
– Слишком тяжело.
– Мне противно ему звонить.
– Ты злая, злая, злая.
– Я никогда и не говорила, что добрая. Не будь дурой.
Они видели три последних смертельных приступа у Старшего Ангела, от которых тот внезапно отправлялся в мир иной, но потом возвращался, еще более невыносимый и заносчивый, чем раньше. Но сейчас он усох, стал щуплым, как подросток, и способен пройти своими ногами не больше десятка шагов, да и то опираясь на ходунки. Правда, его сын приделал клаксон от мотоцикла и к ходункам, и к его креслу, чтобы Старший Ангел мог забавляться громким
Обзвонили всю родню Старшего Ангела, запустили грандиозный процесс, чтобы та ветвь семейства расшевелила его, подняла, отмыла, одела и выкатила из дому.
В больничную комнату ожидания его вкатила в кресле Перла, которая предпочла бы оказаться где угодно, лишь бы не тут. Больницы наводили на нее ужас, слишком много времени она в них провела. И даже не любила «Олд Спайс» Старшего Ангела, но никогда не говорила ему об этом. Этот запах напоминал ей больничный.
Ему казалось, что выглядит он отлично. Только Минни-то видела, что в своем просторном костюме он похож на пугало, как кукла из старого шоу с говорящими головами.
Родня сидела, тихо бормоча, обсуждая телешоу. Кофе в картонных стаканчиках. Ангел объявил незнакомым надтреснутым голосом:
– Не могу допустить, чтобы мама увидела меня таким.
Руки у него тряслись. Лодыжки торчали из брючин как куриные косточки. Он сражался с собственной агонией.
И Ангел встал с кресла, мучительно, глухо рыча от напряжения, ухмыляясь, как маньяк, с откровенной яростью, и оттолкнул алюминиевые ходунки. Смотреть на это было невыносимо. Все подались к нему, но не смели даже попытаться поддержать. Брюки и белая сорочка болтались, как полотнища на ветру. Ангел смахнул слезы с глаз и, пошатываясь, вошел к матери в палату без посторонней помощи.
Мимолетное объятие Мэри Лу. Долгое объятие – Ла Глориозе. Вдохнул запах ее волос. Но на нее он не смотрел. Глаза прикованы к крошечному созданию, которое было его матерью. Он подошел к кровати, наклонился, словно склоняясь перед ней.
Взял за руку и произнес:
– Мама, я пришел.
– Что? – спросила она.
Он повторил громче:
–
–
–
–
И умерла.
* * *
Он исполнил свой долг – заранее встретился со священником матери, выписал ему чек за услуги. Они недолюбливали друг друга. Старший Ангел знал, что этот противный маленький святоша терпеть его не может. Ходили слухи – Старший Ангел, кажется, переспал со всеми сестрами своей жены. Так сплетничали в приходе. И папаша Старшего Ангела, поди, был такой же. И ни тот ни другой никогда не исповедовались. Поговаривали, что Старший Ангел или протестант, или мормон, или франкмасон. А может, вообще розенкрейцер. Или иезуит! Или все разом.
Старший Ангел не одобрял зубы священника. Следующее, что его возмущало после «времени по-мексикански» и жалких оправданий, были плохие зубы. Мексиканцы не могут позволить себе иметь плохие зубы, если хотят, чтобы гринго относились к ним серьезно. Золотые коронки тут не помогут, хотя мексиканцы уверены, что с золотом во рту выглядят как богатеи. У этого священника зубы были как у крысы, он даже слегка присвистывал при разговоре. А когда разойдется всерьез, начинал плеваться, как газонная поливалка.
Сунув чек в карман, священник наставительно проговорил:
– Не опаздывайте. Я занятой человек.
– Опоздать! – взвился Старший Ангел. – Как вы себе это представляете?
– Вы же знаете своих мексиканцев. – Крысиная ухмылка. Игривое похлопывание по плечу.
Старший Ангел в бешенстве выкатил из сакристии.
Gracias a Dios
13:00
Воспоминания всегда вторгались непредсказуемо. Хруст, когда дубинка врезается в голову человека. Как ноет при этом запястье. Он не хотел никого убивать. Иногда он внезапно просыпался от этой мысли. А порой резко мотал головой, воскликнув «Нет!» во время телешоу или за завтраком, и все считали, что просто папа есть папа, вот такой он. Ангел яростно потер виски, чтобы прогнать мысль. А еще запах бензина на ладонях. Он был уверен, что все остальные тоже его чувствуют. Шум пламени все еще звучит в ушах, жизнь спустя.
– Мы опаздываем, – провозгласил он. Еще раз.
Все уже устали от его нытья. И он сам, черт возьми, во всем виноват. Старший Ангел прекрасно все понимал. Дрянь поселилась в его мочевом пузыре, а он никому не сказал про кровь в моче. И если бы он не упал в обморок однажды утром, опухоль не обнаружили бы. Но он все же сумел отразить первый удар. Небольшая операция, удаление всякой мелкой сволочи, как обрезка винограда. Длинный зонд в уретре. Отец научил его быть мужественным. Способность терпеть боль показывает, чего ты стоишь, и во время обследования он даже не вздрогнул, а остальное проспал. И вот крошечные грозди опухоли исчезли.
А потом бурно разрослись в животе. Рентген и МРТ, уколы и отрава в вены. А после – токсичные таблетки и таблетки, воняющие гнилой рыбой, и облучение. И в награду – тени в легких. Он проклял каждую выкуренную сигарету. Проклял самого себя. А потом начали сохнуть кости. Лекарства, и железки, что вставляли в уретру, и облучение вконец их доконали.
– Вы умрете не от рака как такового, – сказала ему доктор Нагель во время последнего осмотра. – Случится системный коллапс. Откажут почки. Сердце. Или разовьется пневмония. Дух ваш крепок, но тело изношено.
– Сколько?
– Мой прогноз – месяц.
С тех пор прошло три недели. Когда сестра выкатила его в кресле из кабинета, он улыбался, будто выиграл в лотерею. Встревоженная Перла с красными зареванными глазами. Минни, нервно заламывающая руки и теребящая в пальцах кончики волос, и героический Лало, скрывающий слезы скорби за темными очками. И все поверили Старшему Ангелу, потому что им нужно было верить. Потому что они всегда ему верили. Потому что он – их закон.
– Флако, – пролепетала Перла. – Что они тебе сказали?
– Что-что, – сказал он. – Что я болен. Но мы и так это знали.
– Но сейчас ты нормально, пап?
– Ну конечно, Лало. Я же говорил тебе, что я в порядке.
Минни крепко обняла, и он чуть не задохнулся в ее волосах.
– Могло быть хуже, – сказал он Перле.
– Как это? – выдавила она сквозь слезы.
– По крайней мере, у меня нет геморроя.
Она бы шлепнула его по руке, но с тех пор, как заметила, что у него мгновенно появляются синяки, оставила эту привычку.
* * *
Он устал орать на то, что поселилось в его теле. Ярость расплескивалась на окружающий мир, отравивший его. Кто-то же его погубил. Может, стряпня жены. Наверное, дело в покрытии на сковородке. А может, все из-за того, что семейка трепала ему нервы. Сальса. Мясо. ДДТ. Он подозревал высоченные сэндвичи с пастрами, от которых никак не мог отказаться, сколько ни пытался. Или мексиканскую пепси с соленым арахисом. Или Бога. Или время:
Он стукнул по спинке водительского сиденья, но удар был так слаб, что сын ничего не почувствовал.
– Не волнуйся, папа. – Минни погладила его по плечу.
Он сердито вырвался.
– Минерва! – заорал он. – Ты делаешь мне больно! Стервятники все вы!
Она молча смахнула слезинку. В сотый уже раз. Но только одну слезинку. Ну и к черту.
Жена вздохнула. Сын выдул пузырь из жвачки, наполненный сигаретным дымом. Цигарку он высунул в щель окна. Старший Ангел видел, как струится дымок.