Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 16)

Семейное наследие. Бесконечная драма. Поэтому он и живет в Сиэтле. Семья. Все это слишком сложно.

* * *

«Прости меня, мама, – шептал Старший Ангел, обращаясь к матери. – Прости, что у меня не осталось слез для тебя. Я уже выплакал последние. Знаю, ты поймешь».

дождь

Скорбящие родственники сгрудились под навесом. Протискивались поближе к голубой урне с прахом, установленной на небольшом возвышении, норовили прикоснуться. Открытую могилу окружали роскошные венки. И несли еще и еще – чьи-то мужья плелись от часовни с охапками цветов в руках. Курьер UPS разбирал венки, доставленные из Мексики. И никакого священника.

Холмик влажной земли прикрыт куском синей парусины. Подошла Минни, вытирая слезы. Ангел никогда еще не видел ее такой красивой. Ее парень неловко переминался рядом, сложив ладони на ширинке, будто ему не терпелось в туалет.

Младший Ангел понимал то, что, возможно, не осознавали остальные: именно Минни теперь становой хребет семьи. Минни, одетая в черно-синее, волосы спадают каскадом волн и локонов, ногти выкрашены в два тона. Она произносит «Dios te bendiga^[118], бабушка» перед урной с прахом. А ее мужчина смотрит на Минни ошарашенно, словно получил табуреткой по башке в драке. Взгляд Истинной Любви.

Старший Ангел наблюдал. И не мог вспомнить имени парня. Какого черта? Он ведь много лет с ним знаком. Потом понял, что вдобавок не помнит имени парня из телевизора. Того, чернокожего, из вечерних новостей. В очках. Как зовут мужа сестры Перлы, Лупиты, того pinche американца в рубахе цвета фуксии, он тоже не помнил. Черт побери. Бог, извини.

Он размышлял, внимательно изучая толпу собравшихся. Почти все девицы на высоченных каблуках. Они вязли в мокрой земле, накалывали на каблуки опавшие листья, как уборщики, собирающие мусор в парках. К соблазнительной лодыжке Лупиты чуть выше левой туфли прилипли целых три листа.

Некоторые дамы, чтобы не увязнуть в газоне, стояли на плоских могильных камнях. Ангел покачал головой, представляя, каково бедолагам-покойникам, глядящим снизу под их юбки.

Ла Глориоза держалась поодаль под собственным зонтом, в удобных черных туфлях без каблуков и в черном плаще от Burberry. Массивные французские очки. Слегка раздражена. Тихонько плачет. Она плачет обо всех них. О себе. В сотне ярдов от семейного участка находилась могила, которую она не осмеливалась навещать. Она даже не смотрела в ту сторону. Да, смерть Браулио – огромная трагедия, но он не единственный, кто погиб в ту ночь. И к той, другой могиле она повернулась спиной. Потом справилась с приступом вины и стыда за свою трусость. Посмотрела на Младшего Ангела. Она всегда считала его красавчиком. Мексиканки, напомнила она себе, женщины определенного возраста, не в силах устоять перед голубыми глазами. Закусила губу. Estupida^[119]. Разбитое сердце желает того, что ему совсем ни к чему.

Он заигрывал с ней, вспомнила Глориоза. Todavia lo tienes^[120], убеждала она себя. Чуть стянула плащ – формы, может, и стареющие, но все еще формы. Всякий раз, когда Глориоза оборачивалась, он поспешно отводил глаза, словно тайком наблюдал за ней. Что за ребячество. Любой другой мужчина посмотрел бы прямо в глаза, смущая и вгоняя в краску. А уж когда она покраснеет, смело подошел бы и встал рядом.

Ей хотелось, чтобы он заявил свои права на нее. Только сегодня. Чтобы ей не приходилось стоять тут в одиночестве и мокнуть под дождем, как жалкому щенку.

Бывали времена, когда все они готовы были упасть к ее ногам. А она небрежно отшвырнула бы любого. А сейчас он может лишь любезно предложить ей руку, чтобы проводить. Глориоза тряхнула волосами. На случай, если он опять ее разглядывает.

* * *

Средний братец Хулио Сезар и его джинн среди жен, Паз, стояли рядом с сестрой Мэри Лу: Сезар – караульным между враждующими женщинами. Демилитаризованная зона, а не человек. Братья всю жизнь дразнили его Дональд Дак – он ничего не мог поделать со своим голосом.

Смогут ли дамы продержаться всю церемонию, не затеяв свару, это большой вопрос. Как только Паз чуть наклонялась метнуть ядовитый взгляд в сторону старшей сестры Сезара, он отважно смещался чуть вперед и своим подбородком перекрывал линию обстрела. Его прелестная вторая бывшая жена стояла поодаль с их общими сыновьями и вообще на него не смотрела. А первая жена? На ранчо где-то в Дуранго^[121]. Старший Ангел, наблюдая эту картину, читал мысли, отчетливо написанные на лице брата: О чем я, черт побери, думал?

Поделом тебе, констатировал Старший Ангел. Я вот всю жизнь прожил с моей Флакой. И гордо вскинул подбородок.

Он уже купил двойной участок на кладбище, неподалеку от маминого. По другую сторону маленького клена, укрывавшего могилу от солнца. Рядом с Браулио. Они с Перлой будут лежать рядом. Так что под юбки ему заглядывать не удастся. На камне будет написано ФЛАКИТО И ФЛАКИТА, а ниже их имена и даты. Перла, кстати, хотела соврать насчет даты рождения, когда заказывали надгробие.

И они навеки останутся рядом. А со временем созвездием угасших звезд вокруг них вечным сном уснут их дети.

* * *

Лало шагнул к Младшему Ангелу.

– Ты как, Tio? – шепнул он.

– Исполняю свой долг.

– Понятно.

– Твоя бабушка была добра ко мне. Говорила, бывало: «Я твоя мать номер два».

Краем рта Лало выдавил ухмылку и серию одобрительных щелчков: скитч-скитч-скитч.

– А я ведь даже не видел твою маму, а?

– Вроде нет.

– Она белая.

– Абсолютно. А ты как, в порядке?

– В полном, Tio. Все путем.

– Ну, глянь, какие дела! – с напускным пацанским оживлением воскликнул Младший Ангел.

– А то. А где твоя жена, Tio?

– Ушла.

– Ушла в смысле ушла? Или умерла?

– Ушла. А с ней вся моя мебель.

– Блин. Она белая.

– Ага.

– Друг, – сказал Лало, – в следующий раз бери цветную. Не бойся совершить расовое преступление. (Скитч-скитч-скитч.) Тупую и цветную! – подтолкнул его локтем Лало.

– Orale, – ответил Ангел, а что еще он мог сказать?

Лало хохотнул, и они по-приятельски стукнулись кулаками. Потом Лало подтянул рукав, демонстрируя татуировку ПАПА.

Младший Ангел понимающе кивнул:

– Надо бы и мне такое сделать.

– Твоя должна быть БРО.

Они помолчали, оглядывая печальное собрание.

– В этой семье, – заметил Младший Ангел, – определенно много разговаривают. Но я не могу понять о чем. И кто все эти люди? – Он показал Лало свой блокнот, чем страшно развеселил племянника.

– Разговоры, ага, – наконец выговорил тот, отсмеявшись. – Все, что нам остается, это разговоры.

И с этими словами Лало вернулся на свой пост телохранителя за спинкой инвалидного кресла.

* * *

Поднялась небольшая суматоха, толпа расступилась, и на авансцену вывалился бедолага Кеке Контрерас. Он до сих пор играл в Барби, почти все из которых были голыми, а некоторые и без голов. Кеке напялил подаренный кем-то чудовищного размера жилет. Коричневая фетровая шляпа, доставшаяся от какого-то доисторического дядюшки, поникла под дождем. Ему могло быть и тринадцать, и семьдесят. Глаза косые. Неопрятная всклокоченная бороденка. Кеке его прозвали, потому что он не выговаривал слово «крекер». А печенье этот малый любил. Но известен был в округе постыдной привычкой забираться к людям в дом и воровать «Лего». «Лего» Кеке любил даже больше, чем печенье «Орео» или безголовых Барби.

Он приблизился к урне с прахом.

– Бабуля, – объявил он, – ты была самой лучшей бабулей на свете. – Обернулся к толпе: – Правда?

– Правда! – отозвался хор.

– Я хорошо поступил?

– Отлично, Кеке! – выкрикнул Старший Ангел. – Мы гордимся тобой, mijo!

Кеке, воодушевленный, снял шляпу.

– Старший Ангел! – воскликнул он. – Ты самый лучший Старший Ангел на свете. Как жаль, что ты помираешь.

Оглушительная тишина. Кашель.

– Мы все умрем, Кеке, – проговорил Старший Ангел. – Но не сегодня.

Кеке заулыбался.

– Она была моя бабушка? – спросил он.

– Нет, Кеке, – ответила Ла Минни.

– Я твой кузен?

– Сосед, Кеке.