Луиджи Пиранделло – Мир приключений, 1927 № 12 (страница 2)
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ доложил, что Конкурс вызвал громадное количестве! письменных заявлений в Жюри и Редакцию журнала. Этот писательский и читательский отклик заслуживает внимания и рассмотрения. Нельзя пройти мимо некоторых отрицательных явлений, обнаружившихся при обращении к читательскому суду. Подробное ознакомление с баллотировочными карточками прежде всего показывает, что значительная часть читателей совсем не подала своего голоса. Далее, некоторые из тех, что заполнили бюллетени наряду с премированными рассказами поместили в различных графах, вместо премируемых, названия других беллетристических произведений, печатавшихся в журнале, и даже научно-популярных очерков. Этим, конечно, читатели выражали свои вкусы вообще, и их мнения, вероятно, будут приняты в соображение Редакцией. Но одновременно, эта группа доказала здесь, что она невнимательно отнеслась к своей задаче, так подробно разъясненной в журнале при рассылке бюллетеней, и пренебрегла не только объемом, — но и сущностью предоставленного ей ответственного права судьи. Иные, чересчур практичные читатели, предпочли использовать свои бюллетени в качестве обыкновенных почтовых открыток для сношений с Издательством по различным поводам. Наконец, как курьез, нельзя не отметить несколько типичных случаев рассеянности: отправки с маркой, но совершенно не заполненных и не подписанных бланок.
Но все перечисленные категории ответов, вместе взятые, тонут в общей массе совершенно правильно заполненных бюллетеней, свидетельствующих что читатель отнесся к своей задаче серьезно, вдумчиво и в высшей степени добросовестно. Очень многие не ограничивались краткой, цифровой подачей голоса, а добавляли свои мнения и суждения, часто в виде отдельных писем, сопровождающих карточки. Два основных мотива преобладают в этих заявлениях: с одной стороны — признательность Редакции за организации Литературного Конкурса, и Жюри — за его работу, с другой стороны, сожаление, что Конкурс не выявил в результате ни одного большого таланта. Весьма многие выражают недоумение, почему Жюри, убедившись, что на Конкурс не поступило первоклассных произведений, что ни одно из присланных не заслуживает 1.000 рублей, почему Жюри не разбило первую премию на две, не перераспределило остальные премии так, чтобы, при той же общей сумме, предназначенной на премии, премий было не 10, а 12, 14, 15 и даже 20. Относительно цифр количества премий мнения разбиваются.
Жюри считает необходимым разъяснить, что в основе этих, на первый взгляд, быть может, и кажущихся справедливыми сетований, лежит явное недоразумение. При конкурсах обычного типа, где последнее, решающее слово принадлежит самому Жюри, оно вправе — и нередко случается, что так и бывает, — не признать ни одного из конкурентов заслуживающим пер вой премии и своею властью разделить ее между несколькими лучшими соискателями, увеличив число премий. Здесь, в нашем Конкурсе, задачей Жюри было только отобрать из 810 допущенных рассказов 10 лучших по сравнению с остальными, не нуждающихся в существенных переделках, и представить эти 10 на суд читателя. Вопрос, поднятый теперь читателями, обсуждался своевременно Жюри по его собственной инициативе, но оно ни юридически, ни этически ни признало возможным нарушить основное и главнейшее из условий Конкурса и тем самым присвоить себе новые права в ущерб правам читательского коллектива, которому, по мысли организаторов Конкурса, единственно и сполна принадлежит власть решения. По существу, однако, мысли Жюри и читателей сходятся. Ведь, в отчете Жюри, напечатанном еще в Августовской книжке журнала, было заявлено, что «яркого, блестящего таланта громадный Конкурс не был в состоянии выделить», но что у некоторых авторов заметны природные способности и дарования.
С чувством нравственного удовлетворения Жюри не может умолчать, что среди множества писем, полученных от самих авторов отвергнутых произведений, писем искренних и скорбных, дышащих глубоким огорчением и разочарованием, есть не мало с выражением благодарности Жюри, по мнению корреспондентов, за «большую и трудную работу», и сожаления что она была отягчена для Жюри небрежным отношением к делу самих писателей. Один из неудачников восклицает: «810 рассказов, кое-как написанных, лишь бы послать скорее. Ведь, это 50 больших томов, не книжек, а томов! И это перечитано, продумано Жюри. Как мало и плохо я, да и другие работали, а шли на Конкурс! Тогда и не задумывались, какое большое дело делалось». Приговор — суровый и по отношению ко многие авторам в известной мере справедливый. К чести русской общественности следует упомянуть, что из громадного количества авторов нашелся всего только один, разразившийся грубым, бранным и полным угроз письмом за то, что его произведение не премируется.
ПРЕДСТАВИТЕЛЬ РЕДАКЦИИ принес глубокую благодарность Жюрв за его труды, завершенные так блестяще в короткий срок.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ объявил Литературный Конкурс журнала «Мир Приключений» 1927 года законченным.
Как и было уверено Жюри, — сказал АКАДЕМИК С. Ф. ПЛАТОНОВ, — авторами премированных рассказов оказались в подавляющем большинстве начинающие писатели. Поздравляя с успехом, выпавшим на их долю, Литературно-Научное Жюри выражает пожелание, чтобы этот удачный шаг не явился для них последним, чтобы они не остановились на нем и честно, и бодро прошли трудовой литературный путь.
Подлинный подписали:
АВТОРЫ О СЕБЕ:
Три автора не сообщили своих биографий: В. В. Сиповский (Профессор Ленинградского Университета, сам окончивший его в 1894 г.); М. Д. Чернышева, в конверте с девизом не обозначившая даже своего адреса, и К. С. Анкудинов. Автобиографии и портреты остальных писателей, получивших премии, печатаются ниже.
Л. В. Соловьев,
Родился в 1906 году в г. Триполи (Сирия), где отец учительствовал в русско-арабской школе. Лет пяти был увезен в Россию, в Самарскую губернию, где и протекло сознательное детство.
В 1920 году, спасаясь от голода, отец вместе с семьей переехал в Коканд (Туркестан). В Туркестане как-то случайно я начал писать в газете «Правда Востока» (первый очерк появился в ноябре 1923 г.). За короткий срок освоился с газетной работой и в 1924-25 году работал уже как спец, корреспондент «Правды Востока».
Специальностью было — жизнь узбекской деревни — кишлака. Бесконечные разъезды по кишлакам и киргизским кочевьям дали громадный запас наблюдений. Между прочим, мне принадлежит честь собрания узбекского народного эпоса о Ленине (опубликовывалось в «Пр. Востока» и в «Красной Нови» № 6 1926 г.).
Первый рассказ «Месть» был напечатан в «Мире Приключений», № 9 за 1926 г. После этого послал на конкурс рассказ «На Сыр-Дарьинском берегу». До опубликования результатов конкурса в журнале «30 Дней» напечатали еще один мой рассказ из киргизской жизни — «Вор».
Кроме того, ряд киргизских и узбекских рассказов печатался в газете «Правда Востока» и в литературном приложении к ней «7 дней».
Служу учителем в фабзавуче Узбекхлопкома в Коканде.
И. И. Макаров (Ив. Буйный),
Родился в селе Салтыки, Рязанской губ.
Один бывший офицер, ныне успевший в карьере, сказал мне как-то:
— Меня мать родила, когда корову доила.
И мне стало приятно, что я не попал прямо из «Лазоревого царства» в такие страхи.
Меня мать родила очень хорошо: в избе, на полу, на свежей соломе, как и остальных семерых Мало того, я — первенец, и мать уверяет меня, что я вырос «на ладонке», т. е. взлелеян в детстве.
И это — правда. У меня в детстве была одна игрушка, ни в чем не уступающая городским: полированная ложа от шомпольного ружья, сломанная в шейке. И вот документ, подтверждающий высокое качество игрушки: взрослый пастух и то не устоял перед соблазном и, завладев ложей, компенсировал меня кнутом, «гаркающим, как, пушка»…
Это говорит мать (сам я помню ложу еле-еле, то ли у меня была, то ли нет).
А дальше запомнилось на век вот что.
Первым запомнилось одеяло. Яркое, сшитое из разноцветнейших лоскутов, оно — как бы эмблема моего детства.
Вот:
Я нашел маленький, складной нож, сделанный из косы. Он, вероятно, пролежал зиму и весну — сильно заржавел. Обрадованный находкой, я схватил его, но тут же бросил.
Кто научил меня суеверью? Будто: нож поднимешь, рука отсохнет…
(Теперь-то мне понятен великий смысл этого поверья).
Потом в воспоминанье вмешался отец:
Я знал, если в пыльную завитушку вихря воткнуть нож (в землю), то он будет в крови — «врага, де, зарежешь». Как получилось — не помню. Должно, я рассказал отцу. Только, однажды, вихрило на улице и отец предложил мне, подавая сапожный нож (он из первых — сапожник по селу):
— На, поди и воткни!
Я послушался.
… Вспоминаю и иной клочек детства:
Мать и отец шепчутся. Мы с сестренкой лежим на полу. Я до боли в ушах прислушиваюсь, дерзая узнать секрет родительский:
— А их на кого оставишь? — мать о нас.
Отец гудит громко, но невнятно.
Я чего-то жду. Глухая темь. В окнах звонко бьются мухи…
Вдруг ночь багровеет, полная заревом. Жутко, задыхаясь, лает набат… Загорелись княжьи (кн. Трубецкого) риги.