Луи Жаколио – Том 1. В дебрях Индии (страница 111)

Дней через шесть они без всяких приключений прибыли в столицу французских владений в Индии.

V

МЫ НЕ ЗНАЕМ НИЧЕГО ПРЕЛЕСТНЕЕ грациозного города Пондишери, который спокойно греется на солнышке Коромандельского берега за тройным поясом морских волн. Со своими домами самой разнообразной архитектуры, украшенными верандами и окруженными чудными садами, с широкими и чистыми улицами, обширной правительственной площадью, Шаброльской набережной, усаженной огромными деревьями, с живописным и оживленным базаром, туземными окраинами, которые точно пояс из зелени и хижин индусов окаймляют его с севера на юг, со своими фонтанами хрустальной воды и бульварами он представляет собой поистине самый восхитительный город Востока. Все дома его изящно выстроены и выкрашены в нежные цвета, которые прекрасно сочетаются с вечно чистой лазурью неба; своей архитектурой они напоминают дворцы. Невозможно смотреть на этот город, не любуясь им, жить в нем, не любя его, уезжать из него и не желать вернуться, чтобы кончить в нем свои дни…

В этот день был бал у губернатора; оркестр музыкантов-сипаев играл на веранде, устроенной в виде аллеи из пальм, лимонных и апельсиновых деревьев и лиан, вьющихся вокруг колонн, а в бальной зале царило необыкновенное оживление. Де Марси, исполняющий должность губернатора, встречал всех посетителей необыкновенно любезно; каждый их них, представившись ему, присоединялся по своему желанию к группам танцующих, играющих в карты или разговаривающих между собой.

Несмотря на любезность, с какой де Марси исполнял обязанности хозяина, брови его хмурились, а губы судорожно подергивались, что ясно указывало на то, как ему хотелось скорее отделаться от этой пытки, налагаемой этикетом. Только когда последние из приглашенных откланялись ему, он мог воспользоваться той же свободой, какую предоставлял всем посетителям своего салона, то есть мог делать, что ему было угодно.

Он привык окружать себя двумя-тремя близкими друзьями, с которыми беседовал о местных делах, о слухах, циркулирующих в городе, о новостях из Европы; в эти часы они видели перед собой блестящего собеседника и безупречно светского человека, всегда умевшего поддержать разговор… В этот вечер, однако, несмотря на все усилия побороть себя, он рассеянно слушал своих собеседников и отвечал односложными словами, часто сказанными некстати. Прокурор судебной палаты и военный комиссар скоро поняли, что он озабочен какими-то крайне важными делами, а потому решили не тревожить его дум и ограничиться только своим присутствием в его доме.

Часы во дворце наконец пробили одиннадцать; де Марси встал с видимой поспешностью и, простившись со своими друзьями, направился прямо к офицеру в мундире полковника, который находился на веранде его собственных апартаментов, неосвещенной и потому пустынной.

— Ну, мой милый де Лотрек, — сказал сановник, беря под руку офицера, — вы меня ждали?

— С нетерпением, господин губернатор, должен признаться, — отвечал тот.

Полковник де Лотрек, близкий друг семьи де Монморен, был человек лет тридцати пяти, среднего роста, стройный в своем мундире, который как нельзя лучше шел к его фигуре. Он был олицетворением человека военного и светского — часто встречающийся тип во французской армии. Окончив семнадцати лет Сен-Сирскую военную школу, он прошел постепенно все степени повышения благодаря своему мужеству, проявленному во время войны в Крыму, где он служил в отряде морской пехоты, и в Сенегале. Он был известен среди моряков своею ненавистью к англичанам и не стеснялся говорить во всеуслышание, что в тот день, когда Франция объявит войну своему смертельному врагу, ему ничего больше не останется желать в этом мире. Вот почему он с такой радостью слушал все проекты Фредерика де Монморена, говоря, что готов пожертвовать и своим положением, и карьерой, чтобы поддержать его предприятие.

Де Монморен, занявший пост губернатора французской Индии, назначил его командиром 4-го полка морской пехоты, и между ними было условлено, что по первому сигналу он перейдет на сторону восставших вместе со своим полком, который должен был образовать ядро туземной армии. Сигнал этот был передан Утсарой, который не беспокоился о потере письма и исполнил словесно данное ему поручение, тем более что знал пароль, условленный между Сердаром, де Марси и полковником де Лотреком. Никто решительно не подозревал о причине его появления, а так как он получил приказание поторопить отправку войска, то последняя по общему согласию была назначена в тот же день на исходе бала, который губернатор затеял исключительно с целью отвлечь внимание колонии и в особенности английского консула. Выступление полка назначено было на два часа утра.

Все было готово: офицеры, ободренные губернатором и полковником, не желали ничего другого, как выступить в поход; все они жертвовали своим положением в случае неудачи, но все эти храбрецы желали только одного: вернуть Индию Франции. Солдаты были в восторге, ни один из них не отказывался следовать за своими командирами.

Все шло благополучно, когда в девять часов вечера, в момент открытия бала, были получены три шифрованных депеши на имя губернатора, полковника де Лотрека и командира Бертье — офицера, служащего в батальоне туземных сипаев. Первая из них разрешала согласно прошению бессрочный отпуск исполняющему должность губернатора и предписывала отплыть на первом же пакетботе, отправляющемся во Францию, передав свои полномочия военному комиссару, а в случае его отсутствия — прокурору судебной палаты.

Вторая назначала полковника де Лотрека командиром 2-го полка морской пехоты в Кохинхине, где адмирал Риго де Женульи только что взял Пехио, и приказывал ему оставить командование 4-м полком немедленно по получении депеши.

Третья назначала Бертье командиром 4-го полка с приказанием дать знать о своем назначении войскам и вступить в должность сейчас же по получении депеши.

Вторая часть этой депеши строжайше предписывала ему при малейшем сопротивлении со стороны губернатора и полковника де Лотрека арестовать их, немедленно отправить во Францию на авизо «Сюркуф», который находился на рейде Пондишери, принять управление колонией и исполнять должность губернатора.

Эти депеши сразили де Марси и полковника де Лотрека и привели в отчаяние все войско, ибо полковник Бертье, скрыв вторую часть депеши, которую он должен был показать только в случае сопротивления, немедленно отправился к губернатору и полковнику де Лотреку и сообщил им первую часть.

Все произошло тихо и мирно, и в четверть десятого полковник Бертье, буквально следуя приказу, принял командование полком.

Губернатор не желал портить удовольствие приглашенным, и вечер шел своим порядком, но, как мы уже видели, хозяин с нетерпением ждал окончания скучной церемонии приема гостей и затем отправился на веранду к ждавшему его там полковнику.

— И я разделяю ваше нетерпение, мой милый друг, — сказал де Марси. — Прошу вас, когда мы беседуем наедине, откиньте в сторону мой титул губернатора; к тому же он лишь наполовину принадлежит мне, ибо я заменяю вашего друга де Монморена, а через несколько дней и совсем не будет принадлежать мне, когда я вернусь во Францию «согласно прошению». Странное смягчение формулировки, которая становится грубой, принимая во внимание сухой приказ вернуться.

Молодой губернатор — ему было не более тридцати двух лет — произнес эти слова тоном, полным горечи, и через несколько минут продолжал:

— Не будете ли любезны пройти ко мне в кабинет, мы там можем побеседовать на свободе.

— Охотно, мой друг, — отвечал полковник.

И он последовал за губернатором в его любимую комнату, служившую курительной и кабинетом.

— Да, — начал де Марси, как только дверь плотно закрылась за ними, — какой удар для нас и особенно для бедного де Монморена!..

— Здесь наверняка кроется предательство!

— Мне пришла в голову та же мысль.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Нет! Не Бертье ли, хитрая лиса, замешан тут?

— Я не считаю его способным на это… Такой образ действий не достоин мундира.

— Чего не сделаешь, чтобы получить чин полковника?.. Вы знаете, он никогда не добрался бы до него. Если это он, то вовремя догадался.

— Я стою на своем и уверен, что он не причастен к этой подлости; это хороший служака и честный человек. Такие качества не мирятся с изворотливыми и льстивыми речами доносчиков.

— Простите, что я подозревал его, я слишком мало его знаю. Чтобы там ни было, все это случилось не иначе, как по доносу, и тот, кто взялся за это, во всяком случае хорошо осведомлен… Нам ничего не остается, как повиноваться.

— А я еще так радовался случаю отплатить англичанам за все зло, которое они нам сделали!.. Вы сказали, надо повиноваться… а между тем… если пожелать…

— Объясните вашу мысль…

— Если бы поддержать друг друга… Можно было бы сказать, что депеша была получена через час после ухода войска… Такой прекрасный случай ведь не повторится больше!

— Я готов со своей стороны сделать все, чего вы желаете… Но надо убедить Бертье. Считаете ли вы это возможным?

— Ни в коем случае!.. Бертье, как вы знаете, прошел все степени. Это один из тех старых педантов, рабов приказа, которых ничем не убедить, ничем не сломить, особенно если результатом такого приказа является чин полковника, который он не мог надеяться получить. Не ждите от него никаких уступок… Но можно обойтись и без него.