Луи Тома – Детективы (страница 11)

— Филипп, малыш мой, я приехала похитить вас.

— Похитить? Меня?

— Робер сказал мне, что вы отклонили его приглашение поужинать с нами. Я приехала уговорить вас. — Она дружелюбно подтолкнула его. — Я на машине. Накиньте пиджак и…

То, что могло быть лишь неприятной обязанностью, из-за присутствия Раймонды превращалось в невозможность. Он схватился за первое, что пришло ему на ум:

— Благодарю вас… Я уже поел.

— Полноте, полноте… так рано? В половине восьмого?.. Как вы не умеете лгать!

Снова этот дурашливый тон, как если бы он был малолетним ребенком или дряхлым стариком.

— Я уверена, что если заглянуть на кухню… Он преградил ей путь.

— Не стоит. Вы правы. Я еще не ужинал, но мне не хочется никуда ехать.

— Не умирать же вам здесь от истощения?

— Я уже сказал Роберу: у меня есть продукты в холодильнике.

— Мой бедный Филипп, да вы даже яйца себе сварить не сможете.

Вдруг ее осенило:

— Послушайте… Раз вы наотрез отказываетесь выезжать, знаете, что я сделаю?.. Я позвоню Роберу, скажу, чтобы он меня не ждал, и приготовлю вам ужин.

Лекарство было хуже самой болезни! Он видел, как она уже надевает передник безупречной хозяйки и внедряется в дом. Он сделал попытку вежливо отказаться:

— Вы слишком любезны, я не хочу злоупотреблять…

— Вы не злоупотребляете, вы прекрасно знаете это. Он готов был убить ее! Исчерпав все аргументы и теряя терпение, он подошел к двери и приоткрыл ее.

— Прошу вас. Я хочу остаться один… совсем один.

Лишь теперь до Люсетты дошло, что ее выпроваживают. Некоторое время она стояла ошарашенная, насупившись, словно девочка, готовая вот-вот расплакаться.

— Что ж, — выдавила она из себя, наконец, — я только хотела оказать вам услугу.

Он ее обидел, это было очевидно.

— Я уезжаю… Не буду больше отнимать у вас время. Он настежь распахнул дверь и подумал, какую любезность сказать ей на прощание:

— Я сожалею, что вам пришлось побеспокоиться. Она ответила ему разочарованной гримасой, затем, бросив сухое «до свидания», сбежала по ступенькам крыльца, не оборачиваясь. Хлопнула дверца, зажглись фары, заурчал мотор. Сообразуясь с настроением водителя, «Ланча» резко сорвалась с места.

Филипп захлопнул дверь и повернул задвижку. Раймонда, босая, спускалась по лестнице.

— О, Господи, — вздохнул Филипп, — избави меня от друзей моих!

Раймонда направилась к нему. Что-то в ней изменилось, хотя он не мог бы сказать, что именно.

— Извини, что прислушивалась, — произнесла она язвительным тоном, возвращаясь в гостиную, — но очень уж мне хотелось узнать, кому принадлежит этот прелестный женский голосок.

— Это была сестра Робера.

— Знаю. Теперь понятно, почему ты так спешил выпроводить меня.

Повеяло сценой ревности, и желая любой ценой предотвратить ее, он не заметил сарказма.

— Вот видишь, — заявил он нейтральным тоном, — я был прав. Мы не застрахованы ни от каких случайностей.

— Ну, этот визит наверняка не так уж случаен!

Ей все-таки нужна была сцена. Никакой возможности ускользнуть.

— Конечно, я назначил ей свидание, — иронично заметил он.

Теперь уже он начинал выходить из себя. Слащаво улыбаясь, Раймонда прятала когти, чтобы потом больнее царапнуть.

— Разве вы не собирались поужинать здесь вместе? Он воздел руки.

— Откуда ты это взяла?

— О! Я не слышала всего разговора, но все-таки поняла, что она собиралась приготовить ужин на кухне.

— Ну, это уже слишком!

Он в одинаковой мере взбунтовался как против невезения, так и против Раймонды.

— Если бы ты слышала все… слышала все, — отчеканил он, — ты бы знала, что Люсетта приехала за мной потому, что Робер приглашал меня на ужин, а я отказался. И не о чем больше говорить! Что же касается кухни… — В своем простодушии он поверил в эффективность ясной и четко сформулированной истины. — Что касается кухни… видя, что я не хочу никуда ехать и что я еще не поел, она предложила мне свои услуги.

Услуги! Какой удачный эвфемизм!

— Скажи еще, что она моя любовница.

— Нет, вряд ли… Но это, разумеется, не по ее вине.

Я знаю, что такое влюбленная женщина, но она… Никогда бы не подумала, что она может быть такой наглой. А теперь, когда ты овдовел…

— Я достаточно взрослый, чтобы защитить себя.

— Если только сам этого захочешь.

— Захочу, захочу… на что ты намекаешь? — Он сделал над собой усилие, чтобы успокоиться. — Полноте, дорогая, ты что же, не веришь мне больше?

Он попытался обнять ее за талию. Она выскользнула.

— Ты же сам сказал: сейчас не время для сердечных излияний. — Она поставила между ним и собой кресло. — Эта потаскушка так увивается за тобой, что, если бы меня сегодня здесь не было…

Он ее грубо одернул:

— В конце концов ты мне осточертела со своей ревностью! Нашла о чем думать. Сейчас не это главное!

— Главное для меня…

Она обошла вокруг кресла и приблизилась к нему. На лице у нее лежала печать той торжественности, которую он не раз уже видел в аналогичных обстоятельствах. Сегодня он обнаружил на нем еще и решимость, что не могло не произвести на него впечатления.

— Самое главное для меня, Филипп, это не потерять тебя. Я согласилась на все, что ты хотел… Я не думала об опасностях… — Ее голос также звучал непривычно. Он был более холодный, более резкий. — Я не хочу тебя терять… Чего бы мне это ни стоило. Теперь я знаю, какой опасности подвергаюсь, если уеду…

Филипп насторожился.

— Что это значит?

— Что я не поеду.

— В любом случае, — сказал он, отказываясь принимать ее всерьез, — будешь ли ты в Париже или Марселе, это ничего не меняет. Мы не сможем ни видеться, ни перезваниваться.

— Ты меня не понял, Филипп… — Она нацелила указательный палец на пол. — Я остаюсь здесь… в доме.

Худшего нельзя было и придумать. Она сошла с ума, совсем рехнулась, и не отдавала в этом себе отчета. Да понимала ли она вообще, какое ужасное дело они затеяли?

— Ты знаешь, к чему может нас привести неосторожность. Все полетит к черту из-за… из-за одного каприза… из-за… — Мысли путались у него в голове. Он заикался. — Представь, ты сидишь в заточении на втором этаже, боишься даже выглянуть в окно, даже подойти к нему, вздрагиваешь от каждого звонка в дверь… Это по меньшей мере неблагоразумно! Ну подумай сама.

— Я уже все обдумала: я остаюсь.

У нее был вид упрямого ребенка, глухого к любой аргументации, что раздражало даже больше, чем бунт. Его так и подмывало дать ей пощечину. Он сжал кулаки и в последний раз попытался ее образумить:

— Если бы это был вопрос нескольких дней, еще куда ни шло. Но сколько времени это продлится?