Луи Шадурн – Хозяин корабля (страница 3)
Трамье, оставшись в одиночестве, тоскливо продолжил изучение пятьсот девяносто четвёртой страницы Крафт-Эбинга.
Время и пространство добросовестно утекали, ибо
и прибытие в Кальяо состоялось на два часа раньше, чем некоторые путешественники ожидали после такой длительной задержки.
Увы, радость четырёх спутников оказалось недолгой.
— «Глостер»?
— Отплыл в тринадцать сорок.
— Sacramento!
Так одновременно выругались испанец в домотканой одежде и Леминак, применяя на практике язык идальго, хотя и со свободным республиканским акцентом.
В этот день произошёл заметный сдвиг, и они решили отправиться в мюнхено-венский Дворец вкуса, который украшали лепнины, где повсюду стояли свадебные торты с кремом, от которого текли слюнки, и/или приятными рисунками сиропом. С его пухлых золотых круглых балконов открывался вид на море и волны Тихого океана, там же ужасающие отёчные маскароны надменно разворачивали свои шарфы.
В центре земли русскую, англичанина и двух французов ожидал швейцар-швейцарец, что, впрочем, не очень-то удивляло. Им были выделены номера, мебель в которых разочаровала бы поклонников г-на Франсиса Журдена. Они довольно хорошо поспали там, не слыша ропота волн, по которым неслись Магеллан и пять каравелл: «Тринидад», «Сантьяго», «Виктория», «Замысел» и «Сан-Антонио», покоряющие неизведанные земли, где раскрашённые в жёлтый цвет дикари с нарисованными на щеках оленьими рогами предлагали португальцам гвоздику и райских птиц.
Эта ночь прошла без сновидений для всех, за исключением, разве что, Марии Ериковой; она также не могла ничего придумать, потому что, когда на следующий день они встретились на площадке, залитой солнцем и заставленной тюками и бочками, все четверо не определись, как быть.
Было ужасно жарко.
Леминак, который был теперь подобен касику блуждающего племени, провозгласил:
— Пойдёмте куда-нибудь. Нам нужен аперитив.
В соответствии с местным колоритом был выбран бар «Pajaro Azul». Это было прохладное и удобное место. На прилавке светло-синего цвета, где скрипели зубами, несомненно, замечая и придираясь к каждой птице, лежали пирамиды цитронов, лимонов, гуав; солнце, проскальзывающее сквозь большие соломенные стены магазина, играло даже на грейпфрутах, на тугой кожице суринамского инжира. Сзади лежали ящики специй и тюки риса или маниока, едва чувствовался запах ванили.
— Мне кажется, — тихо сказал Хельвен, — что в небольшом баре Ямайки запах корицы чувствовался так же, как здесь аромат ванили. Мы позволили себе всю ночь есть изысканные дыни, набивали себе животы молотым льдом, кусочками ананаса, мелко нарезанными бананами; всё запивали таким количеством любимого рома, какого ещё там не пил никто, во тьме, полной сладости и аромата корицы…
— Я смотрю, — сказал Леминак, — Вы много путешествовали.
— И, — добавила, смеясь, Мария Ерикова, — Вы бы с благодарностью приняли дары Господни.
Они сидели за четырьмя бокалами, золотистое виски в которых незамедлительно загорелось.
— Что будем делать? — сказала Мария Ерикова.
— Абсурдное дело, — простонал Леминак. — Пакетбот…
Не успел он это произнести, как в бар вошёл гигантский человек с весьма колоритным лицом, которое утопало в сверкающей бороде. Он был скромно, но очень аккуратно одет в костюм из самой тонкой белой ткани идеального покроя. По козырьку фуражки его можно было бы принять за моряка, но нигде не было указано ни его звание, ни название судна.
— Из этого джентльмена, — сказал Хельвен, — получился бы неплохой конногвардеец.
— Должно быть, морской офицер. Наверняка его канонерка остановилась в порту, — предположила Мария Ерикова, заинтересованная особым присутствием незнакомца.
Он сел за соседний столик и заказал чашку горячего чая.
— Этот человек привык к жарким странам, — прошептал Трамье.
Человек снял фуражку. Пара зелёных очков закрывала его глаза; щёки загорели на морском ветру; нижняя часть лица утопала в сверкающей бороде.
— Пактол, — сказал Леминак.
Несмотря на лёгкость и добродушие, с которой этот человек говорил по-испански с официантом бара, было в нём что-то странное — возможно, из-за пары зелёных очков, выделявших его орбиты — из-за чего четверым путешественникам стало несколько неловко продолжать разговор.
— Жалко, — сказал Леминак, — что мы пропустили корабль.
— Это создаёт нескончаемую задержу, — сказал Трамье.
— Что будем делать? — спросила Мария Ерикова.
— Отправляться завтра в Сан-Франциско, — сказал Хельвен. — Будем ждать следующего отплытия, поскольку Сидней, видимо, является нашим общим местом назначения.
— Нам придётся ждать ещё, как минимум, пятнадцать дней, — простонал Леминак.
— Другого выхода нет…
Незнакомец заплатил, встал и исчез за высоким силуэтом на опустившемся красочном перламутровом занавесе, служившем дверью.
— Смешное туловище, — прошептал Леминак.
Они вернулись к разговору, неопределённому, раздражительному, несмотря на ванильную свежесть «Pajaro Azul», находя, что приключение не заладилось.
Приключение! Волшебное слово или шелест голоса тайны. Оно пришло внезапно, как и любое уважающее себя приключение, в синем свете бара, под маской юмора, простодушия и коварства, вместе с тем в виде письма, которое принёс матрос в белом, в бескозырке с ленточкой, с золотыми буквами на чёрном фоне: «Баклан». Матрос вошёл в зал и, с почтительным видом к ректорской должности Трамье, не колеблясь, вручил ему большой запечатанный белый конверт с выгравированным якорем, вокруг которого повторялось подчёркнутое: «Баклан».
— Это мне? — воскликнул ошеломлённый Трамье.
Человек поклонился и исчез бесшумно благодаря своим верёвочным подошвам.
— Но это же невозможно! — ахнул доктор. — Невозможно. Кто, чёрт возьми, знает меня здесь? И как этот человек меня узнал?
— Откройте, — посоветовал Хельвен.
С некоторым опасением, что в конверте каким-то хитрым способом может быть скрыта взрывчатка, Трамье, профессор Медицинской академии, открыл его.
На лице его застыла улыбка.
— Невероятно, — сказал он.
— Говорите, я Вас прошу, — простонала Мария Ерикова, прекрасные руки которой нетерпеливо дрожали на столе. — Говорите. Прочитайте это письмо.
— Оно адресовано всем нам, — сказал доктор.
— Ах! например, — выкрикнул Леминак.
— Вот:
На борту «Баклана».
«Случайно подслушанный мной ваш разговор позволяет мне оказать вам услугу, и я ни мгновение не колеблюсь перед перспективой оказать услугу таким выдающимся личностям, как профессор Трамье из Медицинской академии…»
— Известны, Вы известны на экваторе, — воскликнул, сдерживая зависть, Леминак.
«…мэтр Леминак, член Парижской коллегии адвокатов…»
— Я тоже, — запинаясь, сказал адвокат. — Но это чудесно!
— «…сэр Уильям Хельвен, известный художник, и, наконец, невероятно очаровательная Мария Васильевна Ерикова, имя которой венчает этот ценный список…»
— Восхитительно… — прошептала она. — Но кто же он такой?
— Наш сосед в очках, — сказал Хельвен.
— «…Моя яхта,,,Баклан»», которая очень хорошо приспособлена к открытому морю и на которой я совершил множество путешествий, может благополучно доставить вас в Сидней, куда я сам собираюсь. Не стесняйтесь принять гостеприимство от авторитетного торговца, который уважает науку, искусство и красоту…»
— И красноречие? — намекнул Леминак.
— «…Вы найдёте на моём борту уют, а также внимательность и преданность, которую будет к вам проявлять
«P. S. Если предложение вас устраивает, то в 5 часов на пирсе вы найдёте каноэ, которое доставит вас на мой борт и перевезёт ваш багаж.»
— Фантастика, — сказал Леминак. — Откуда он знает наши имена?
— Принимайте, принимайте. Какое забавное приключение! — закричала Мария Ерикова, хлопая в ладоши.