Луи Шадурн – Хозяин корабля (страница 12)
— Даже с врачами. Есть, например, вещь, которую я никогда не понимал: это любовь к уничижению.
— О! о! — иронически сказал Ван ден Брукс. — В этом хорошо разбирался Захер Мазох.
— Это не совсем так, — сказал доктор. — В моём чемодане был документ…
— Я знаю сюжет, — вставил Ван ден Брукс. — Вся эта любовь основана на необходимости страданий и инстинкте унижения.
Под звёздным сводом неба голос звучал странно.
— Унижения, — повторил он. — Может быть, даже сила потребности опуститься, чтобы полюбить. Человек не полюбит людей, пока не опустится до их уровня, а женщина, пока не опустится до уровня своего любовника, не почувствует его обаяния.
— Но… — сказал врач.
— Действительно, это ещё не всё, — продолжал торговец. — Есть люди, для которых страдание и унижение являются условиями любви.
— Увы! да, — сказал Трамье; — теперь я знаю это. Но я клянусь, что, раз Вы говорите такие вещи, вы знали моего несчастного друга и пациента Флорана Мартена.
— Нет, — сказал Ван ден Брукс, — но я знаю людей.
— Можем ли мы, — спросила Мария, — узнать содержание этого документа, настолько интересного, что вы носите его в своём чемодане?
— Увы! Мадам, это грустная история: дневник человека, который жил двойной жизнью и терзаниями.
— Он умер? — произнесла русская.
— Он умер, да, мадам.
Воцарилась тишина; Мария Ерикова снова заговорила:
— Можем ли мы знать, в чём была его беда?
— Я могу, — сказал доктор, — зачитать вам несколько отрывков из своего дневника, в которых излагаются основные эпизоды его жизни, ставшие причиной трагедии. Но это будет долгим чтением…
— О! я вас умоляю, — попросила русская.
— Мы вас просим, — добавил Ван ден Брукс.
— Допустим, но я, возможно, не успею закончить этой ночью.
— Продолжите завтра, — сказал Хельвен. — Ночи располагают к бодрствованию.
Трамье удалился и вернулся через некоторое время, держа в руках тетрадь в тёмно-красном сафьяновом переплёте. Он сел, словно за кафедру, и стал произносить глубокомысленную речь:
РАССКАЗ ДОКТОРА
В этот день, примерно год назад, когда я заканчиваю свой завтрак, раздаётся звонок.
Звонок — вещь слишком банальная и не стоит считать её небесным предупреждением. Во всяком случае, я не считаю их ни знаками, ни провиденциальными или же дьявольскими предупреждениями. Моя культура строго научна; в ней нет места религии. Я врач, и даже более того — психиатр. В ней нет места чуду, особенно в человеческой душе. У меня свободный дух.
Закончив завтрак, я, по английской моде, наслаждаюсь строгой дозировкой half and half в одну пинту. Мой желудок уравновешен, как и дух. Никакой диспепсии, никаких кошмаров, никакой метафизики. Я курю трубку и ещё чувствую светлую упругость табака под большим пальцем, когда слышу звонок в дверь.
Июньское солнце потоками заливает и утапливает в своих сверкающих кристаллах всё вокруг. Каштаны струятся. Я ещё вижу их вырезанными на одностороннем стекле.
Тем не менее, звонок беспокоил меня. Он неприятно грыз пищеварительную тишину тянувшегося передо мной времени. Я боялся скуки. Что я знаю об этом? Иногда, на полсекунды, я чувствовал, как роятся расплывчатые вещи, не поддающиеся, во всяком случае, анализу со стороны здорового духа.
Дверь открылась. Держа свою кепку в руке, вошёл слуга Флорана Мартена.
— Мадам спрашивает месье доктора. Немедленно.
— В чём дело, Жак?
— Горе, месье, очень большое горе.
— Флоран болен?
— Он умер.
— Умер? Отчего? И когда?
— Не прошло и получаса. Месье пустил пулю из пистолета в голову. Он спит на диване в кабинете. Когда мы нашли его, он был наполовину мёртв, потому что его рука дрожала…
Он подал мне шляпу. Я запрыгнул в автомобиль, следуя за Жаком, который заговорил молитвенным тоном:
— Мадам велела немедленно послать за г-ном доктором. Кажется, там есть что-то для вас, месье. Но я думаю, что не медицинское это дело. Знаете, бедный месье сильно страдает. Кто бы мог подумать?
Я льщу его лицемерному бреду, ведь Флоран был, вообще-то, господином нервным, высокомерным и невыносимым. Дверь в переднюю была приоткрыта. Женщина из комнаты, разрывавшаяся от эмоций, провела меня в рабочий кабинет, где натянутая завеса слишком цинично заслоняла собою солнце; и я взглянул на тень, фигура которой соответствовала фигуре моего друга. Проскользнувший в окно луч плавно упал на закрывавшую искажённое от смерти лицо белизну платка.
Действительно, умер, точно умер.
Мой осмотр был недолгим. У меня не хватило мужества дольше смотреть на это раненное лицо и на этот скрученный последними судорогами рот. Я закрыл черты, которые уже перестали быть чертами моего друга.
Жена Флорана завалилась в углу без слёз. Неподвижность её взгляда тронула меня больше, чем слезливый бред. Мне показалось, что говорить что-либо бесполезно. Я сел рядом с ней.
— Я нужен вам? — обратился я к ней через некоторое время.
— Я благодарна вам. Может быть, для формальностей, для полиции?
И, после некоторого молчания:
— Это вас не удивляет, вас, доктор?
Я сделал волнистый жест.
— Хотелось бы, чтобы вы объяснили его действие, — продолжала она. — Несомненно, он уже говорил вам о своих предчувствиях. На столе два письма, письмо и конверт, оба адресованы вам. Вот. Всё это ваше, и секрет тоже, если вы пожелаете его сохранить.
Весь день я оплачивал похоронные формальности и административный перенос мёртвого, бессмертный дух которого будет навсегда освобождён от обязанности оформлять документы. Я прокладываю законный путь другу, хорошо организованным обманом избежавшему мира. Я покинул этот дом, в котором меня никто не задерживал.
Прозрачная и тяжкая июньская ночь бродила вдоль садов Отёй. Небо почти светозарно опускалось в призрачном умиротворении. Отчётливо видный силуэт, отставший, торопился вернуться и оставить тонкие духи и смешаться плотью с запахом свежих листьев и травы. Время было настолько свежим и спокойным, что вид моего друга изгладился из памяти без единой морщинки. Я с радостью вздохнул и был далёк от медицинских экспертов, комиссаров и гробовщиков.
Конверт всё ещё раздувался в моём кармане, напоминая о тайне. О тайне? Нет, для меня это больше не тайна. Выходя за ворота, я не мог удержаться, чтобы не прошептать:
— Он выполнил своё обещание.
Я — старейший друг Флорана. Из нас двоих он был младше, и, несмотря на это, он на протяжении долгих лет юности не прекращал оказывать на меня странное влияние, от которого я плохо защищался. Я до сих пор вижу пятнадцатилетнего юношу, уже изящного в своей уверенности, знающего, как завязать галстук, удобного в одежде, кладущего руки в карманы, который был великолепен и довольно худ. Его вытянутое лицо было бледно-янтарного цвета, поскольку его отец, богатый торговец ромом, был женат на девушке смешанной крови, которая, по словам капитана дальнего плавания, танцевала «сапатеадо» в каракасских кабачках и не была жестока с матросами. Она умерла по прибытию в Бордо так же скоро, как и её верная обезьяна. Флоран рос в двойном страхе гувернантки-англичанки и своего отца, который напивался тафии словно грузчик и приводил домой дочерей порта с синими волосами и карминовыми губами.
В ту ночь, когда он притворялся спящим на своей маленькой кроватке, он услышал тяжёлые шаги по лестнице, икоту и женский смех. Дверь открылась, и он разглядел в ореоле лампады обнажённую шею и бледную маску, сквозь которую светились немного страшные чёрные глаза. От этой дамы пахло мускусом и, я не сомневаюсь, джином. Но она любовно прижала не смевшего плакать малыша. И она шептала, целуя его кудри:
— Мой прекрасный малыш Дик, мой прекрасный малыш Дик, баю-бай, дитя, баю…
Внезапно вошёл отец. Тыльной стороной руки он схватил женщину за побледневшее лицо, повалил её за землю и стал бить палкой в коже гиппопотама, неосознанно повторяя:
— Зачем ты трогаешь этого ребёнка? Зачем ты трогаешь моего ребёнка?
После каждого удара женщина сворачивалась, словно змея. Хорошо избив, он вытолкнул её наружу. Затем взял свой носовой платок и вытер лицо ребёнка.
Флоран никогда не забывал этой ночи. Многие вещи оставили в нём свой отпечаток, вещи слишком далёкие, чтобы быть ему известными, но пришедшие издалека, из маленького порта Южных морей, где останавливались лавировавшие контрабандисты с красным перцем.
Несмотря на жестокость, невообразимые фуляры и тяжёлую золотую цепь, украшенную тигровым зубом, Флоран не возненавидел своего отца. Между двумя запоями этот рыцарь тафии взял ребёнка за руку с лаской кормилицы. Он убаюкал его, картавя креольскую песню:
порождавшую мысли о колибри, о Поле и Виргинии, о вулканах с сахарными головами под шафранным небом. После этого он впился в своего малыша взглядом, затуманенным алкоголем и ностальгией. Но алкоголь сделал своё дело раньше, чем он успел подумать об окончательном переходе без остановок и границ. От него Флоран получил круглое наследство и довольно сложную наследственность. Флорану было жалко отца, достопочтенного импортёра Натаниэля Мартена.
Что касается меня, я познакомился с Флораном в Париже, куда его привёз опекун. Мы жили в одном доме; мы посещали одни и те же классы. Я завидовал своему другу из-за его вкуса, сдержанности и утончённости. Казалось, он презирает меня, но я старался не злиться. Мы жили в тесном уединении, из которого он, впрочем, на мгновения сбегал. В его жизни были бегства, тёмные, навсегда оставшиеся для меня чуждыми, побеги, в которых я не мог последовать за ним и которые он ревностно держал в тайне. Я думаю, он любил иногда по вечерам одиноко бродить или запирался у себя в комнате, чтобы насладиться романтическими ядами. Я боюсь его улыбки в уголках губ, улыбки, появлявшейся на его лице в скверные дни, когда любопытство во мне брало верх, позволяя задать неуместный вопрос.