Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 24)

- Вы читаете чужие бумаги без разрешения? - спросил он. Его темп речи ускорился, фразы стали еще короче, как будто он выстраивал вокруг себя частокол.

Я не могла говорить. В горле пересохло, как после долгого заплыва в сильно хлорированной воде. Я смотрела на листы и видела свое имя. Александра. Оно было написано на полях несколько раз и обведено жирным черным маркером. Рядом стояли знаки вопроса и какие-то цифры - таймкоды?

- Это... это я, - наконец выдавила я. Голос прозвучал плоско, без обертонов. - Я ваш редактор. Саша. Александра Кольцова.

Тишина, воцарившаяся после моих слов, была такой густой, что ее можно было резать ножом. Индикаторы на аудиоинтерфейсе продолжали мерцать - зеленый, зеленый, желтый. Мирон смотрел на меня так, словно я только что призналась в убийстве. Его интеллектуальная броня, все эти сложные синтаксические конструкции, за которыми он прятался в своих записях, сейчас казались бесполезными.

- Черт, - коротко бросил он. Это было не ругательство, а констатация факта. Крах системы безопасности.

Он положил розетку на стол, прямо поверх рукописи. Его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста, заметно подрагивали. Он тут же спрятал их в карманы джинсов.

- И как давно вы... догадались? - спросил он. Его голос стал тише, в нем появилось то самое дребезжание, которое он так тщательно вырезал при монтаже. Я слышала его уязвимость не ушами - я чувствовала ее солнечным сплетением.

- Только что, - честно ответила я. - Хотя... были звоночки. Ваш голос. Я редактирую его по восемь часов в день. Я знаю каждый ваш вдох, каждую паузу. Я знаю, где вы запинаетесь, когда тема становится слишком личной. Но я не думала, что вы - это вы. В жизни вы... другой.

- Какой "другой"? - он прищурился. - Слишком обычный? Недостаточно загадочный для автора бестселлеров?

- Более закрытый, - я сделала шаг к столу, несмотря на его защитную позу. - В записях вы звучите как океан. А здесь... как пустой сосуд. Вы специально это делаете? Прячетесь?

Он усмехнулся, но это была невеселая усмешка.

- Открытость - это передача противнику заряженного пистолета, - сказал он, и я узнала эту фразу. Она была в девятой главе. - Вы же профессионал, Саша. Вы должны понимать. Голос - это инструмент. То, что вы слышите в наушниках, - это конструкция. Тщательно выверенная, отредактированная... вами же, кстати.

- Но чувства там настоящие, - возразила я. Мой внутренний профессор замолчал, уступив место той девочке, которая когда-то ловила шаги отца в коридоре. - Искренность невозможно подделать на записи. Частотные характеристики не врут. Когда вы читали кусок про исчезновение матери в "Игре теней", у вас микро-дрожь была на частоте триста герц. Это нельзя сымитировать.

Мирон резко отвернулся. Он подошел к окну и уставился на огни города. Его спина была напряжена, как струна, натянутая до предела.

- Вы препарируете меня, - глухо сказал он. - Вы разбираете мою душу на спектрограммы. Это... невыносимо.

- Это моя работа, - я подошла ближе. - Я должна слышать правду. Если я ее не слышу, слушатель тоже не поверит.

- И что вы услышали на полях? - он кивнул на рукопись, где мое имя было обведено в кружок.

Я почувствовала, как краска заливает лицо. Это было физиологическое ощущение тепла, поднимающегося от шеи к щекам.

- Зачем вы это писали? - спросила я, игнорируя его вопрос.

Он молчал долго. В студийной тишине это молчание казалось бесконечным. Я слышала только гул крови в собственных ушах.

- Потому что вы единственный человек, который меня действительно слышит, - наконец сказал он, не оборачиваясь. - Не просто слушает, а слышит. Вы замечаете те мелочи, которые я сам пытаюсь скрыть. Ваши правки... они как удары по живой коже. Вы требуете, чтобы я был честным там, где мне хочется соврать. Это бесит. Это пугает. И это... притягивает.

Я смотрела на его затылок, на коротко стриженные волосы, и мне внезапно захотелось дотронуться до него. Не из романтического порыва, а из профессионального любопытства - проверить, насколько он реален. Мое тело, привыкшее к контролю, сейчас требовало действия.

- Вы боитесь, что я узнаю вас настоящим? - тихо спросила я.

Он резко обернулся. Его глаза сверкали.

- Я боюсь, что вы уже узнали. И что то, что вы узнали, вам не понравится. В наушниках я - герой, мученик, философ. А здесь я просто сосед с паяльником, у которого вечно гремит музыка.

- Музыка была хорошая, - заметила я, пытаясь разрядить обстановку. - Рахманинов?

- Второй концерт, - буркнул он. - Помогает сосредоточиться.

Он снова взял розетку со стола. Его движения стали резкими, почти грубыми.

- Идемте. Надо починить вашу чертову розетку, пока мы окончательно не утонули в этом психоанализе.

Мы вернулись в мою квартиру. Мирон работал молча, и эта тишина была уже другой - не враждебной, а тяжелой от невысказанных слов. Я стояла рядом, подсвечивая ему, и смотрела на его руки. Теперь, когда я знала, чей это голос, каждое его движение обретало новый смысл. Вот этот палец нажимает на кнопку записи. Эти губы произносят те самые слова, от которых у меня перехватывало дыхание в бассейне.

- Готово, - сказал он, поднимаясь. - Включайте свет.

Я щелкнула выключателем. Комната залилась ярким, безжалостным светом. Копоть вокруг розетки выглядела еще уродливее.

- Спасибо, - сказала я.

Он стоял посреди моей прихожей, большой, неуклюжий в этой тесной квартире, со своим ящиком инструментов. Он выглядел так, словно хотел что-то сказать, но слова застревали у него в горле, натыкаясь на внутренние фильтры.

- Саша, - начал он. Мое имя в его исполнении прозвучало странно. Не так, как в моих мыслях, и не так, как на полях его рукописи. В нем было больше... веса. - Забудьте о том, что вы видели в моей комнате.

- Как я могу это забыть? - я горько усмехнулась. - Это как просить пловца забыть о том, что вода мокрая.

- Просто... продолжайте работать так, будто ничего не изменилось. Мне нужно закончить эту книгу. И мне нужно, чтобы вы ее отредактировали. Без учета того, что я живу за стеной.

- Это невозможно, Мирон. Теперь я буду слышать не просто голос. Я буду слышать вас.

Он ничего не ответил. Просто кивнул, резко и коротко, и вышел, захлопнув за собой дверь.

Я осталась одна в ярко освещенной квартире. Холодильник снова завел свою нудную ноту си-бемоль. Увлажнитель воздуха выпустил струю пара. Мир вернулся в свое привычное состояние, но для меня он изменился навсегда.

Я подошла к рабочему столу и открыла ноутбук. Экран ожил, высвечивая звуковую дорожку последней главы. Я надела наушники.

- Глава двенадцатая, - произнес голос в моих ушах. - Частотный диапазон.

Я закрыла глаза. Теперь я видела не просто волны на экране. Я видела его руки, его напряженную спину у окна, его исчерканную рукопись. Его голос больше не был абстрактным потоком данных. Он стал осязаемым.

Я нажала на паузу. Мои пальцы замерли над клавиатурой. Внутренний профессор молчал. На его месте была пустота, которую нечем было заполнить.

Я снова вспомнила свое имя на полях. Оно было обведено несколько раз, с такой силой, что бумага в этих местах истончилась. Это был не просто поиск редактора. Это была фиксация. Он ловил меня в свои сети так же, как я ловила его голос.

Я сделала глубокий вдох. Вода была холодной, глубокой, и я не знала, хватит ли мне дыхания, чтобы доплыть до конца этой дистанции. Но одно я знала точно: я не перестану слушать. Теперь, когда я нашла суть, я не смогу просто выкрутить громкость на минимум.

Мое тело вибрировало. Это не была паника. Это была резонансная частота. Мы оба были настроены на одну волну, и эта волна сейчас грозила разрушить все мосты, которые мы так тщательно строили.

Я снова нажала Play.

- В тишине есть своя музыка, - произнес Мирон в моих наушниках. - Но иногда эта музыка звучит как крик, который никто не слышит.

- Я слышу, - прошептала я в пустоту комнаты. - Я слышу тебя, Мирон.

Я работала всю ночь. Сон не шел, да я и не пыталась его звать. Каждое слово, каждая интонация теперь проходили через двойной фильтр - профессиональный и личный. Я видела, где он прячется за сложными метафорами, и безжалостно вырезала их, заставляя его голос звучать голым. Я знала, что ему это не понравится. Я знала, что он будет беситься, когда получит мои правки.

Но это был единственный способ общения, который нам остался. Секс на уровне синтаксических конструкций, близость через звуковые волны. Мы препарировали друг друга, оставаясь за закрытыми дверями своих квартир.

Когда рассвет начал окрашивать небо в серый цвет, я закончила главу. Мои глаза горели, пальцы онемели от клавиатуры, но внутри была странная, звенящая ясность. Как после длинного заплыва, когда ты выходишь из воды, и твое тело кажется невероятно легким.

Я встала и подошла к стене, разделяющей наши квартиры. Я приложила к ней ладонь. Бетон был холодным. За стеной была тишина - та самая, профессиональная, дорогая тишина его студии.

Я знала, что он тоже не спит. Я чувствовала его присутствие не ушами, а всем телом. Его частота пульсировала где-то на границе моего восприятия.

- Мы еще не закончили, - тихо сказала я, зная, что он меня не слышит. Или делает вид, что не слышит.

Я вернулась к столу и нажала кнопку "Отправить". Файл с правками улетел в пространство, неся в себе все мои догадки, все мои страхи и все то, что я не решилась сказать ему в лицо.