Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 17)

- Посмотри на дорожку, - говорит Мирон. Его голос теперь звучит почти ласково, и от этого мне становится еще страшнее. - Видишь этот пик на тридцать второй минуте? Это не шум. Это я пытаюсь произнести твое имя так, чтобы ты не смогла его отредактировать.

Я перематываю запись на 32:00. Там действительно есть странный всплеск. Я увеличиваю масштаб до миллисекунд. Визуально это выглядит как взрыв. Я нажимаю "loop" - зацикливаю этот участок.

- Саш... Саш... Саш... - повторяет программа.

В его голосе на этом участке столько обертонов, что у меня начинает кружиться голова. Это не просто звук. Это вибрация, которая входит в резонанс с моими костями. Он произносит мое имя не губами, а гортанью, выталкивая воздух из самой глубины легких. Так звучит признание, которое невозможно подделать. Это искренность в чистом виде, без примесей, без компрессии.

Я закрываю лицо руками. Наушники продолжают давить на виски. Я слышу, как в записи он отодвигает стул. Слышу его шаги по комнате. Раз-два, раз-два. Хромой ритм. Он припадает на левую ногу? Или это просто особенность паркета в сорок четвертой квартире?

Я вспоминаю его у почтовых ящиков. Он стоял, прислонившись к стене, и в его позе была какая-то странная надломленность. Будто он - это старый инструмент, который долго держали в сыром подвале, и теперь его дерево ведет от каждого изменения температуры.

- Я знаю, что ты сейчас делаешь, - произносит голос в наушниках. Он звучит тише, он отошел от микрофона. - Ты анализируешь мой тембр. Ты пытаешься понять, не издеваюсь ли я над тобой. Ты ищешь фальшь, потому что так ты привыкла выживать. Но здесь нет фальши, Саша. Только физика. Мои связки вибрируют на частоте, которую ты не можешь заглушить.

Я резко останавливаю запись. В студии становится так тихо, что я слышу работу кулера в системном блоке. Это ровный, монотонный шум, белый шум, который должен успокаивать. Но он меня бесит. Я хочу, чтобы всё замолчало. Я хочу абсолютной сенсорной депривации. Чтобы не было ни звуков, ни запахов, ни воспоминаний о том, как мой отец закрыл дверь, и звук его шагов затих навсегда, оставив меня в вакууме.

Я встаю и начинаю ходить по студии. Мои движения резкие, дерганые. Я все еще чувствую себя пловцом, который сбился с ритма в середине бассейна. Вода заливается в нос, легкие горят, а дно кажется бесконечно далеким.

Почему он это сделал? Это игра? Он знает, что я влюблена в его голос. Он не может этого не знать. Вся моя работа над его книгами - это одно длинное, зашифрованное признание. Я вылизываю каждый звук, я создаю для него идеальную акустическую среду, я строю для него храм из звуковых волн. И он решил войти в этот храм и разбить все окна.

Я подхожу к окну студии. Оно выходит во внутренний двор, заставленный мусорными баками и старыми иномарками. Город продолжает звучать. Где-то вдалеке воет сирена скорой помощи - до-диез, си-бемоль. Кто-то разгружает ящики в магазине на первом этаже. Ритм рваный, неприятный. Мир - это сплошная какофония, и я всю жизнь пыталась найти в ней гармонию. А Мирон говорит, что гармония - это ложь.

Я возвращаюсь к пульту. Мне нужно дослушать. Я должна знать, чем заканчивается этот файл. Это мой профессиональный долг. И мой личный ад.

Я снова надеваю наушники.

- Саш, - его голос теперь совсем близко. Он, должно быть, сел обратно и почти касается губами микрофона. Я слышу влажный звук его губ. - Приходи сегодня вечером. Квартира сорок четыре. Не приноси наушники. Просто приди и послушай, как звучит тишина в моей комнате. Она тебе не понравится. Она дырявая и холодная. Но это моя тишина. И я хочу поделиться ею с тобой.

Запись обрывается. Резко, без затухания. Просто тишина.

Я сижу, не шевелясь. Перед глазами плывут цветные пятна. Мое тело - это высокочувствительный резонатор, и сейчас он перегружен. В солнечном сплетении нарастает тяжесть, будто я проглотила кусок свинца. Это не страх. Это что-то другое. Это предчувствие погружения в воду, температура которой мне неизвестна.

Я смотрю на вейвформу. В самом конце, после его слов, есть крошечный хвостик. Несколько секунд записи, которые он забыл обрезать. Или не забыл.

Я увеличиваю громкость до предела.

На фоне слышен звук открывающегося окна. И далекий, едва различимый шум города. А потом... потом я слышу голос. Женский голос.

- Мирон, ты скоро? - спрашивает кто-то.

Голос звучит глухо, она в другой комнате. Но я узнаю этот тембр. Это не "выдуманная женщина". Это реальный человек.

Звук на записи прерывается коротким, резким щелчком. Конец файла.

Я чувствую, как у меня каменеют мышцы шеи. Мой внутренний критик, этот строгий профессор, внезапно замолкает. Ему больше нечего сказать. Фальшь? Нет, это была не фальшь. Это было нечто более сложное. Многослойная дорожка, где правда перемешана с ложью в таких пропорциях, что их невозможно разделить даже самым мощным фильтром.

Он звал меня к себе, зная, что в соседней комнате кто-то есть? Или это запись была сделана раньше? Но как тогда быть со звуком письма, которое пришло час назад?

Я начинаю анализировать. Мой мозг переходит в режим деконструкции. Так проще. Если я превращу это в техническую задачу, я не сойду с ума.

Итак. Звук письма - настоящий. Я видела время отправки. Его слова о моих правках - актуальны. Значит, он записывал это буквально сорок минут назад. Женский голос в конце... Откуда он взялся?

Может быть, это телевизор? Нет, слишком естественные обертоны. Слишком живое пространство вокруг звука. Она была там, в квартире номер сорок четыре.

Я чувствую, как во мне закипает ярость. Это чистая, техническая ярость звукорежиссера, которого пытаются обмануть дешевым спецэффектом. Он играл на моих чувствах, как на расстроенном пианино. Он использовал мое имя, мою травму, мою потребность в искренности, чтобы... зачем? Чтобы поиздеваться? Чтобы проверить, насколько глубоко я могу заглотить наживку?

Я хватаю телефон. Пальцы не слушаются, я промахиваюсь по буквам. Мне хочется написать ему всё, что я думаю о его "тишине" и его "искренности". Но я замираю.

Если я напишу, я проиграю. Я покажу, что его голос имеет надо мной власть. Что я не просто "уши" этого проекта, а живая мишень.

Я глубоко вдыхаю. Раз, два, три, четыре.

Я должна еще раз прослушать тот фрагмент с женским голосом. Мне нужно понять расстояние до микрофона. Мне нужно понять, была ли это случайность или намеренная вставка.

Я снова и снова прокручиваю последние секунды.

- Мирон, ты скоро?

Голос высокий, звонкий. В нем нет той глубины, которую Мирон приписывал своей "выдуманной женщине". Это обычный, скучающий голос. Голос человека, который ждет ужина или хочет пойти гулять.

И тут я слышу это.

Между ее вопросом и концом записи есть еще один звук. Крошечный, почти невидимый на спектрограмме.

Это вздох Мирона. Но не тот тяжелый, театральный вздох, который был в начале. Это короткий, сухой звук. Смирение. Или усталость.

Я закрываю программу. Экран гаснет, отражая мое бледное лицо. В темноте студии я выгляжу как привидение. Мои глаза кажутся огромными провалами.

Я встаю, собираю вещи. Мои движения теперь медленные, как под водой. Я чувствую давление среды. Город за дверью студии ждет меня со своими фальшивыми звуками и невыносимой громкостью.

Я выхожу из здания. Воздух кажется слишком резким, он пахнет гарью и дождем. Я иду к метро, но на полпути останавливаюсь.

Квартира сорок четыре.

Она находится в трех кварталах отсюда. Я знаю этот маршрут наизусть, хотя никогда не заходила к нему. Мы соседи по дому, но мы живем в разных акустических реальностях. Моя реальность - это тишина и контроль. Его - это слова и маски.

Я ловлю себя на том, что считаю свои шаги. Раз-два, раз-два. Это успокаивает. Ритм - это единственное, чему можно доверять. Если ты держишь ритм, ты не утонешь.

Я дохожу до нашего дома. Сталинка с высокими потолками и толстыми стенами, которые должны бы поглощать звуки, но на самом деле они их хранят. Я захожу в подъезд. Запах старого дерева и пыли.

Я поднимаюсь на свой этаж, но не останавливаюсь. Мои ноги сами несут меня выше. К сорок четвертой.

Я стою перед его дверью. Она массивная, дубовая, оббитая кожей. Хорошая звукоизоляция. Сквозь нее ничего не слышно.

Я прижимаюсь ухом к прохладной поверхности. Мое тело превращается в один большой слуховой аппарат. Я задерживаю дыхание.

Там, за дверью, что-то происходит. Глухой стук. Смех? Нет, это не смех. Это звук работающего телевизора. Диктор читает новости - монотонный, лишенный эмоций голос, прошедший через тысячи фильтров сжатия.

И вдруг - звук разбитого стекла.

Он резкий, диссонирующий. Он прорезает тишину подъезда, как нож. Я вздрагиваю. Мышцы спины снова сводит судорогой.

- Черт! - слышу я мужской голос. Мирон.

Потом тишина. Долгая, звенящая тишина.

Я стою, не в силах пошевелиться. Моя рука занесена для стука, но я не решаюсь. Что я ему скажу? "Я слышала, как ты разбил стакан на записи, которую ты мне прислал, где ты признавался мне в любви, пока твоя девушка была в соседней комнате"? Это звучит как бред сумасшедшей.

Я медленно опускаю руку.

В этот момент дверь открывается.

Мирон стоит на пороге. Он выглядит хуже, чем я представляла. Волосы всклокочены, на нем старая растянутая футболка, в руках - совок с осколками. Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни удивления, ни иронии. Только бесконечная, оглушительная усталость.