Луи Нильсон – Центр тяжести. Цветы для призрака (страница 24)

Марк поджимает губы. Его челюсть движется, как будто он перемалывает камни. Он не любит иррациональное, но сейчас логика бьет его под дых. Он видел в брате хаос, который нужно ликвидировать, а я вижу в нем расчетливого ботаника, который пытался вырастить сад на кладбище.

- Он систематизировал свои грехи, - Марк берет одно из писем. - Он вел учет. Смотри, здесь на полях пометки: принято, не принято, вернули. Он отслеживал реакцию, как будто проводил клинические испытания.

Я подхожу ближе, нарушая его личное пространство. От него пахнет типографской краской и холодным кофе. Физиологически он кажется мне абсолютно здоровым организмом, но в его походке есть едва заметная асимметрия - он всегда готов к удару с левой стороны. Там, где когда-то был брат.

- Смотри на даты внимательнее, - я указываю на засушенный лепесток розы сорта Ред Наоми, прикрепленный к одному из писем. - Это было три года назад. Дефицит света. Видишь, края почернели? Это не от времени. Это прижизненный некроз тканей. Олег отправил этот букет в феврале, когда были самые сильные морозы, и сэкономил на термоупаковке. Ему было плевать, доедут ли они живыми. Ему важен был сам факт транзакции.

Марк перелистывает страницу своего блокнота. Его движения становятся резче. Он раздражен, потому что мир перестает быть черно-белым. Он хотел найти простое объяснение - брат был дураком и транжирой. А выясняется, что брат был коллекционером чужой боли.

- Третье имя, - Марк почти выплевывает слова. - Ольга В. Мать его бывшего друга. Друг погиб в аварии, когда они вместе возвращались с вечеринки. Олег был за рулем, но вышел сухим из воды. Официально - техническая неисправность.

- Белые хризантемы, - тихо говорю я. - Каждые полгода. На день рождения и на день смерти сына. Она всегда звонила и благодарила. Она думала, что он помнит.

- Он и помнил, - отрезает Марк. - Но не друга. Он помнил свой страх. Он подкармливал ее надежду, чтобы она не начала копать глубже. Это не искупление, Лера. Это страховой взнос.

Я чувствую, как пол под ногами начинает вибрировать. Нет, это не пол, это мои колени предательски дрожат. Я перенос веса на пятки, зажимая мышцы пресса. Центр тяжести должен быть неподвижен. Я не имею права сочувствовать им всем сейчас, иначе я рассыплюсь, как пересохшая гортензия.

Мы работаем в тишине еще час. Шорох бумаги звучит как шелест опавших листьев в осеннем парке. Марк составляет таблицу, я идентифицирую цветы по его описаниям и своим записям. Мы превращаемся в двух патологоанатомов, вскрывающих труп чужой жизни.

- Ты никогда не задумывалась, почему он выбрал именно твою мастерскую? - Марк не поднимает головы от бумаг.

- У меня была лучшая репутация в городе. И я не задавала вопросов. Я была идеальной функцией. Для него я была просто инструментом, вроде секатора. Остро заточенная, всегда под рукой, не требующая эмоциональных затрат.

- И ты терпела это? Терпела эти анонимные заказы, этот шлейф изломанных судеб?

Я усмехаюсь. Моя ирония сейчас - это защитный слой воска на листе.

- Я профессионал, Марк. В бизнесе нет места для морализаторства, если клиент платит вовремя. К тому же, я сама тогда была в состоянии глубокого покоя. Знаешь, как луковицы тюльпанов зимой. Им нужен холод, чтобы весной дать цветок. Я думала, что моя стерильность - это моя сила. Я ошибалась. Это была просто депрессия, упакованная в дорогую обертку.

Марк наконец смотрит на меня. В его глазах нет сочувствия, там только тяжелое, свинцовое узнавание. Он тоже живет в режиме энергосбережения. Он тоже луковица, которая боится прорасти, потому что снаружи может оказаться не весна, а вечная мерзлота.

- Ты и сейчас держишь спину так, будто у тебя там стальной штырь, - замечает он. - Тебе не больно?

- Это привычка. Если расслабиться, можно потерять контроль над формой. А форма - это единственное, что у меня осталось после того, как мой предыдущий мир разлетелся на куски.

Я помню тот день. Публичное унижение, когда мой партнер по бизнесу и жизни объявил о банкротстве нашей общей мечты на благотворительном вечере, прикрываясь заботой о моих нервах. Он сделал мою слабость темой для светских сплетен. С тех пор я не позволяю себе быть слабой на людях. Даже если эти люди - циничные ликвидаторы с тяжелым взглядом.

Марк делает глубокий вдох. Я вижу, как расширяется его грудная клетка, как натягивается ткань рубашки на плечах. Он хочет что-то сказать, но привычка экономить чувства берет верх. Он просто возвращается к списку.

- Осталось последнее имя, - его голос становится тише. - Последняя доставка, которую ты должна была сделать завтра. Адресат не указан в основном договоре, только в приложении, которое я нашел в его сейфе.

Он протягивает мне тонкий листок бумаги. Я беру его, стараясь, чтобы пальцы не коснулись его руки. Нам не нужен лишний статический заряд в этой комнате.

Я читаю имя и чувствую, как у меня внутри что-то обрывается. Это не метафора. Это физическое ощущение растянутой связки, которая наконец лопнула.

- Софья Николаевна Громова, - шепчу я.

Марк молчит. Он стоит неподвижно, как гранитное изваяние. Его лицо бледнеет, становясь почти прозрачным, как лепестки белого мака под дождем.

- Это твоя мать, Марк.

Он не кивает. Он просто смотрит на строчку с адресом.

- Пять лет, - наконец говорит он. - Пять лет он отправлял ей отчеты о том, какой я неудачник, как я вычищаю его дерьмо, как я ненавижу нашу семью. А теперь он решил отправить ей цветы?

- Это не просто цветы, - я смотрю на пометку в заказе. - Он заказал эдельвейсы. Знаешь, что это значит? Они растут в недоступных местах. Чтобы их сорвать, нужно рискнуть жизнью. На языке цветов это символ мужества и преданности. Но в исполнении Олега...

- В исполнении Олега это издевка, - Марк резко разворачивается и отходит к окну. - Он знал, что она не примет ничего от меня. Он хотел, чтобы его последнее действие было актом милосердия, который выставит меня монстром. Он снова играет в святого за мой счет. Даже из могилы.

Я подхожу к нему со спины. Я чувствую исходящий от него холод, как от открытого холодильника с цветами. Его плечи, обычно такие ровные, сейчас слегка опущены. Его центр тяжести сместился. Он уязвим. И эта уязвимость притягивает меня сильнее, чем любая уверенность.

- Марк, посмотри на дату заказа.

Он не оборачивается.

- Какая разница?

- Он оформил этот заказ за три дня до аварии. И там есть приписка. "Передать лично в руки от имени того, кто остался".

Марк резко оборачивается. Его лицо искажено гримасой, которую я не могу расшифровать. Это смесь ярости, боли и чего-то еще, похожего на запоздалое осознание.

- От имени того, кто остался? - он переспрашивает охрипшим голосом. - Он имел в виду себя?

- Или тебя, - я делаю шаг вперед. - Он знал, что его время истекает. Может, он не был таким уж расчетливым гадом. Может, он просто был смертельно болен своим собственным хаосом и пытался построить мост, по которому ты сможешь пройти.

- Мосты не строят из сорванных цветов, Лера. Они засыхают через три дня.

- Но их запах остается в памяти на годы.

Я смотрю на его руки. Крупные, с короткими ногтями, привыкшие к тяжелой работе, а не к нежности. Сейчас они сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Я знаю это состояние. Это момент перед прыжком, когда ты уже не можешь стоять на месте, но еще боишься сорваться.

- Я не поеду к ней, - говорит он, глядя куда-то мимо меня. - Я не могу. После всего, что он ей наговорил... после того, как я молчал пять лет, думая, что защищаю ее.

- Ты защищал ее от правды, которая могла ее убить. Но ложь убивает медленнее и мучительнее. Она как грибок на корнях - снаружи растение кажется зеленым, а внутри уже труха.

Марк делает шаг ко мне. Теперь между нами меньше тридцати сантиметров. Это зона интимности, в которую я никого не пускала годами. Я чувствую его дыхание на своем лбу. Оно неровное, прерывистое. Его блок разваливается на глазах.

- Почему ты это делаешь? - спрашивает он. - Почему ты помогаешь мне, если я пришел, чтобы закрыть твой бизнес? Чтобы лишить тебя всего, что ты построила?

- Потому что я вижу в тебе то же самое, что вижу в своих лучших композициях, - я не отвожу взгляда. - Потенциал к росту сквозь бетон. Ты пытаешься быть логичным, Марк, но ты весь состоишь из противоречий. Ты ненавидишь брата, но продолжаешь выполнять его волю. Ты боишься чувств, но твои глаза сейчас кричат о них громче, чем любая гортензия.

Он протягивает руку, и на мгновение мне кажется, что он коснется моего лица. Мои мышцы напрягаются, готовясь к контакту. Я чувствую тепло, исходящее от его ладони. Это физиологическая реакция - расширение сосудов, приток крови к коже. Никакой магии, просто биология. Но эта биология сейчас кажется мне важнее всех ботанических терминов мира.

Но он не касается меня. Он берет со стола листок с именем матери и аккуратно складывает его вчетверо.

- Завтра, - говорит он. - Завтра мы отвезем эти чертовы эдельвейсы. Вместе.

- У меня нет эдельвейсов в наличии, Марк. Их нужно заказывать заранее, их везут из специальных питомников в Альпах.

- Достань их. Мне плевать на цену. Используй все свои связи. Если нужно, я сам полечу за ними сегодня ночью.

Его голос снова обрел ту стальную твердость, которая меня так раздражала в начале. Но теперь в ней слышится не высокомерие, а отчаяние человека, который нашел последнюю зацепку над пропастью.