Луи Байяр – Всевидящее око (страница 32)
– Это у вас вместо удобрения? – равнодушно осведомился По.
Храню как память. Последний раз из него стреляли еще при Монро[76]. Заряда там нет, а пороху немного осталось. Так что, если желаете пошуметь, вам понравится.
Возможно, По начал бы расспрашивать меня об этом ружье, если б не увидел книжные полки. И как он не заметил их раньше?
– О, да у вас, смотрю, есть книги!
– Вы удивлены? Я люблю читать.
Я бы не решился называть свое собрание книг библиотекой – всего три полки, но случайных книг среди них не было. Пальцы моего гостя скользнули по переплетам.
– Свифт[77]. Замечательное времяпрепровождение для зимних вечеров, чего не скажешь про зануду Купера…[78] А-а, знакомый переплет. Так я и думал: «История Никербокера»[79] – непременный атрибут любой библиотеки… И «Уэверли»[80]. Восхищаюсь вашим терпением, мистер Лэндор. Я бы ни за что не отважился еще раз прочитать этот роман.
Мой гость склонился над другой полкой.
Вот это уже интереснее. «Рассуждения об искусстве расшифровывания» Джона Дейвиса[81]. А тут у вас кто? Угу: доктор Уоллис[82] и Тритемий[83]. Смотрю, на этой полке – исключительно книги по шифрам и подбору ключей к ним.
– Мое любимое занятие на покое. Надеюсь, вполне безобидное.
– Вот в чем вас никак не упрекнешь, мистер Лэндор, – так это в безобидности, – усмехнулся По. – А на этой полке что за сокровища? Фонетика, лингвистика. Приятно видеть… Так. «Естественная история Ирландии»… «География Гренландии»… Странно, что вы избрали стезю полицейского, а не полярного исследователя… Ага!
По схватил с верхней полки том в голубом переплете и помахал передо мной. Глаза кадета сияли.
– Вот вы и попались, мистер Лэндор!
– Как это?
– Вы ведь утверждали, что ничего не смыслите в поэзии.
– Я действительно в ней ничего не смыслю.
– Тогда зачем вам Байрон? – озорно спросил он, подкинув книжку вверх. – И уж простите за откровенность: книга-то порядком зачитана, мистер Лэндор. Оказывается, у нас с вами больше общего, чем я думал. Какие из его поэм вы любите больше всего? «Дон-Жуана»? Или «Манфреда»? А может, «Корсара»? Мальчишкой я просто зачитывался…
– Пожалуйста, поставьте книгу на место, – попросил я. – Это книга моей дочери.
Я изо всех сил старался говорить спокойно, однако что-то прорвалось-таки наружу. По густо покраснел, ловкость вдруг изменила ему – и он уронил книгу. Оттуда выпала лежавшая между страниц медная цепочка. Она звонко ударилась о деревянный пол, а воздух, словно эхо, повторил звук.
По нагнулся за цепочкой и отдал мне.
– А это…
– Она тоже принадлежала моей дочери.
Парень проглотил слюну. Взяв у меня цепочку, он вложил ее обратно в книгу и вернул голубой том на полку. По стряхнул пыль с ладоней, затем направился к плетеному диванчику и сел.
– Мистер Лэндор, ничто в доме не говорит о том, что ваша дочь здесь живет.
– Вы правы. Она здесь не живет. Упреждая его вопросы, я добавил:
– Она уехала. Правильнее будет сказать, сбежала. По сидел, сцепляя и расцепляя пальцы.
– Я чувствую, какой вопрос вертится у вас на языке. Да, кадет По, она сбежала не одна.
Глядя в пол, он передернул плечами.
– Вы знали этого человека? – спросил По.
– Мимолетное знакомство.
– И она не собирается возвращаться?
– Думаю, что нет.
– В таком случае мы с вами оба одиноки в этом мире. Эти слова По произнес с легкой улыбкой, будто пытался вспомнить чью-то остроту.
– Ну, вы-то не одиноки, – возразил я. – В Ричмонде у вас есть мистер Аллан.
– Что есть, что нет. Кроме меня у мистера Аллана полно других забот. Этот джентльмен не так давно произвел на свет близнецов и собирается жениться. К сожалению, не на женщине, родившей этих близнецов. В любом случае я сейчас для него почти ничего не значу.
– Но вы же рассказывали мне, что сохраняете связь с матерью. – Я добросовестно пытался убрать из своего голоса всю язвительность, однако не сумел. – Она продолжает беседовать с вами?
– Время от времени. Правда, не напрямую. Поймите, мистер Лэндор, у меня не сохранилось никаких воспоминаний о ней. Она умерла, когда мне не было и трех. Все, что я знаю о ней, я слышал от старшего брата. Ему тогда было четыре. Он мне рассказывал, как она ходила, как говорила. Знаете, что он запомнил? От нашей матери всегда пахло фиалковым корнем. Этот запах похож на настоящие фиалки.
И здесь, читатель, началось нечто странное. Я отношу это лишь за счет перемены атмосферного давления. Ощущение было такое, будто я стою где-то на поле, а над моей головой собирается гроза. Моя кожа покрылась пупырышками, в висках застучало. Даже волосы в ноздрях зашевелились.
– Вы говорили, ваша мать была актрисой, – сказал я, чувствуя, как слабеет мой голос.
– Да.
– Наверное, она еще и пела.
– Конечно.
– А как звали вашу мать?
– Элиза. Элиза По.
«Берегись!» – предупредил меня внутренний голос.
В висках застучало еще сильнее. Я не испытывал ни боли, ни каких-либо неприятных ощущений. Я подошел к некой черте. Можно было повернуть назад и заговорить о чем-нибудь другом. Однако я хотел… нет, я буквально жаждал перейти эту черту.
– Расскажите мне о вашей матери что-нибудь еще, – попросил я По.
Даже не знаю, с чего начать… – Он обвел глазами гостиную. – Я ведь все это знаю с чужих слов… Забыл вам сказать: моя мать по происхождению англичанка. В Америку она приехала еще девочкой, вместе со своей матерью. Это было в тысяча семьсот девяносто шестом году. У нее тогда была другая фамилия: Арнольд. Элиза Арнольд. Ее не привлекали традиционные женские занятия вроде шитья. С самого детства моя мать хотела стать актрисой. Она поступила в театр. Вначале играла мальчишек-сорванцов, потом перешла в разряд инженю[84], а позже ей стали давать главные роли. Мистер Лэндор, моя мать играла во многих городах Америки и, уж конечно, – в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии… И всегда ее восторженно принимали. Она играла Офелию, Джульетту, Дездемону. И в то же время не чуралась фарса, мелодрамы и даже участия в живых картинах. Она могла все.
– А как она выглядела?
– Она была прекрасна. У меня есть медальон с ее портретом – я вам как-нибудь покажу. Мне говорили, что мать была совсем не высокого роста, с хорошей фигурой… темноволосая. – По дотронулся до своих волос. – И еще у нее были большие глаза.
Он выпучил свои глаза и виновато улыбнулся.
– Извините, мистер Лэндор, так бывает всегда, стоит мне заговорить о матери. Все хорошее, что есть во мне: и в характере, и в душе, – все это у меня от матери. Я уверен, что так оно и есть.
– Значит, в замужестве вашу мать звали Элизой По?
– Да.
На его лице вдруг промелькнула тревога.
– А почему вы спрашиваете? Неужели вам что-то о ней известно?
– Нет. Просто однажды я видел спектакль с ее участием.
Увы, читатель, я не могу похвастаться ни образованностью, ни утонченным вкусом. Есть немало прекрасных книг, которые я так и не удосужился прочесть. Меня было не затащить ни в оперу, ни на симфонический концерт, ни на публичную лекцию. Мой кругозор не обогащен впечатлениями от путешествий; я и не был-то нигде южнее линии Мэйсона – Диксона[85]. Но театры я любил всегда и ходил туда постоянно. Мой отец считал театральные представления одним из серьезнейших соблазнов, сбивающих человека с пути истинного. В детстве я и мечтать не смел о театре. Но едва только я получил возможность распоряжаться своей судьбой, я предпочел этот соблазн всем прочим соблазнам нашего мира. Впоследствии жена говорила мне, что «мисс Сцена» была единственной женщиной, к которой она меня ревновала. Театральные афиши представляли для меня такую же ценность, как для какого-нибудь сердцееда – веера покоренных им красавиц. Амелия не была театралкой. Когда я возвращался домой после спектакля, она уже спала. Я тихо ложился рядом, зажигал свечу, разворачивал принесенную афишу и под мерный храп жены воссоздавал в памяти все представление. Меня вполне можно было упрекнуть во всеядности, ибо я ходил в самые разные театры и с одинаковым интересом смотрел и факира, глотающего огонь, и записного комедианта с усами, подрисованными жженой пробкой, и трагическую актрису. Мне посчастливилось видеть великого Эдвина Форреста[86] и танцующую трехногую лошадь, рукоплескать знаменитой миссис Александр Дрейк[87] и экстравагантной танцовщице Зузине, прозванной «хеттской царевной». Да, читатель, я мог в один день смотреть игру Джона Говарда Пейна[88], а на следующий – восхищаться какой-нибудь «гуттаперчевой» девушкой, способной закинуть ногу за голову и почесать ею у себя в носу. Я знал имена всех актеров и актрис, будто сиживал с ними в каком-нибудь салуне. И сегодня достаточно лишь произнести имя, чтобы во мне проснулся целый мир огней, звуков и… запахов. Наверное, нигде так не пахло, как в нью-йоркском театре хмурым ноябрьским днем, когда запах горячего свечного воска смешивался с пылью колосников, шелухой арахиса и человеческим потом, чтобы превратиться в настоящий дурман.
Наверное, теперь вы поймете, что случилось со мной, когда я услышал имя Элизы По. На меня обрушился целый шквал воспоминаний. За какое-то мгновение я перенесся на двадцать один год назад… Театр на Парк-стрит, место в восьмом ряду. Билет по тем временам стоил довольно дорого – пятьдесят центов. Стояла зима. Театр скверно отапливался, и в зале было лишь немногим теплее, чем на улице. Особенно тяжело приходилось зрителям галерки; помню, как дрожали собравшиеся там шлюшки, кутаясь в свои плохонькие шали. Где-то сбоку отчаянно завопил младенец. Все повернули головы, а его мать спокойно расстегнула платье и дала ему грудь. Еще помню, в конце зала кто-то задел лампу. Она упала. От нее загорелась драпировка, но пожар быстро потушили. Но все это не могло отвлечь меня от пьесы. Спектакль назывался «Тёкёли[89], или Осада Монтгаца». Заурядная мелодрама о венгерских борцах за свободу своей родины. Я почти не помню ее содержания. На сцене мелькали турецкие вассалы, какие-то несчастные влюбленные, свирепого вида мужчины в меховых шапках (почему-то их всех звали Богданами и Георгиями) и женщины в венгерских национальных костюмах (их накладные косы болтались, как веревки). Но я отчетливо запомнил актрису, игравшую дочь графа Тёкёли.