Луи Байяр – Черная башня (страница 53)

— Тем лучше.

Он в той же позе и в том же состоянии, что я покинул его. Голова поднимается и опускается на подушках, шумное дыхание вырывается изо рта. Мы отодвигаем занавески, и разлившийся свет позволяет разглядеть детали, вроде запекшейся слюны в уголках его рта.

— Спит как ангел, черт его дери, — бормочет Видок, срывая одеяло.

Голые ноги дергаются, словно ослепленные ярким светом, и вновь замирают. Видок опускается на одно колено. С деликатной осторожностью, продемонстрированной им еще в морге, возле трупа Леблана, он раздвигает пальцы на ноге Шарля.

— Эктор, — шепчет он, — принесите лампу.

Но и без лампы, в утреннем свете, все хорошо видно. Темно-коричневая родинка, нечетких очертаний, приблизительно сантиметр в диаметре.

Простыни шелестят, пружины матраса поскрипывают. С горы подушек Шарль Рапскеллер сквозь полуоткрытые веки наблюдает за происходящим — ничуть не возражая, словно с подобных процедур начинается для него каждый новый день.

Несколько секунд Видок не знает, как поступить. И, в конце концов, решает остаться коленопреклоненным. Он слегка опускает голову. Воплощенное смирение.

— Я не стану называть вас «ваше величество», — говорит он. — Пока. Но если все пойдет хорошо, надеюсь, вы вспомните своего покорного слугу и мою верность вам.

После этого он поднимает голову. Смирение как ветром сдуло.

— Между нами больше общего, чем вы думаете, месье Шарль. Я тоже был узником. Меня пытались уничтожить, так же как и вас. Только не получилось. И не получится.

Как описать последующие мгновения? С величайшей тщательностью и осторожностью он накрывает Шарля одеялом, подтыкает его со всех сторон, так что в конце торчит лишь голова с поблескивающими от пота волосами. Никогда прежде я не замечал в Видоке такой нежности — или расчетливости.

— Завтра утром, — заявляет он, — свяжусь с Министерством юстиции. И да поможет нам Бог.

Глава 43

МЕРТВАЯ БАБОЧКА

Видок держит слово. Не прошло и двадцати четырех часов, как он договорился об аудиенции у герцогини Ангулемской. Еще день — и было назначено точное время.

— Во вторник днем, — объявляет он. — В час дня. В особняке маркиза де Монфора.

— Кто это?

— Вы уже встречались с ним, Эктор. В усыпальнице Сен-Дени. Он грозил лишить вас жизни.

Я сразу вспоминаю: голос государства. «Одно движение, и тебе конец».

— Маркиз — закадычный друг министра юстиции, — добавляет Видок. — И яростный защитник герцогини. И чтобы вам было не так страшно, заклятый враг графа д'Артуа. О, не думайте, что я забыл вашу теорию заговора. А теперь надо найти нашему юному другу одежду поприличней. Ничего бросающегося в глаза, ему не следует выглядеть самонадеянным. Но и на деревенщину он тоже не должен походить. И может, вы пострижете ему ногти? И ради всего святого, Эктор, проследите, чтобы он принял ванну.

Средства на покупку Шарлю нового костюма, лакированных туфель и лайковых перчаток выделяет префектура. Что касается меня… что ж, со мной поступают гораздо проще: срочно подгоняют под мою фигуру один из костюмов Видока. Однако лишенная возможности облегать внушительные формы первоначального владельца, ткань протестует, обвисая в самых неподходящих местах. Я все время об этом помню — и тогда, когда экипаж останавливается в porte cochère[21] особняка де Монфор, и тем более тогда, когда слуга в сизой ливрее проводит нас во внутреннее помещение, увешанное шпалерами из мануфактур Гобелен и Бове. Кресло, обитое узорной тканью, бархатное канапе. Роскошные портьеры, подвернутые и сложенные внизу с элегантностью, наводящей на мысль о женском платье. Каминный экран из девяти панелей с изысканными сценами сражения.

— Это музей? — интересуется Шарль.

— Можно и так сказать, — хмыкает Видок.

В это мгновение появляется сам хранитель музея, в свежем белом жилете и с двумя бриллиантовыми булавками в жабо. Если маркиз и узнает Видока, припомнив обстоятельства встречи, то не подает вида — ничем, кроме высокомерия, борющегося с чувством долга.

— Прежде чем мы приступим, месье, — произносит маркиз, — прошу вас переговорить со мной наедине.

— Вы можете смело говорить в присутствии этих джентльменов, — отвечает Видок. — Их вопрос касается так же, как и меня.

Никаких признаков, что он узнает и нас. Или желает узнавать.

— Если бы решение зависело от меня, — бесстрастным тоном замечает он, — ни один из вас здесь бы сейчас не стоял. То, что я открыл для вас двери своего дома, является с моей стороны личной услугой министру. Я бы попросил вас об этом не забывать.

— Мы учтем, месье маркиз. В свою очередь осмелюсь напомнить, что ради того, чтобы помешать этой встрече, было убито три человека. Разве их гибель не оправдывает некоторых затрат времени с вашей стороны? И со стороны герцогини?

Как и в усыпальнице, маркиз выдвигает правую ногу, отчего сразу делается похож на дуэлянта. Однако в его голосе чувствуется уступка, едва заметная.

— Месье Видок, — начинает он, — вам следует понять. Я знаю герцогиню с тех пор, когда она была маленькой девочкой. Она столько страдала, что хватит на три жизни. Все, чего я желаю, это избавить ее от лишних слез.

— Надеюсь, что доставлю ей лишь радость, месье.

В карих глазах маркиза вспыхивает искра.

— Пятнадцать минут, — говорит он. — Не больше. И герцогиня оставляет за собой право в любой момент прервать беседу. Так же как и я.

— Договорились, — заключает Видок.

Его облик — воплощенная уверенность в себе. Я был бы счастлив, будь у меня хоть десятая ее доля, но куда уж мне! Я не могу представить себе сколько-нибудь удачное завершение этого предприятия. Вот маркиз, смуглый и непоколебимый. Вот Шарль, уже гоняет что-то ногами (теннисный мячик! Откуда он его взял?). А через минуту, подобная снежной буре, в гостиную врывается она: герцогиня Ангулемская.

Племянница нынешнего короля, невестка графа д'Артуа. Сейчас герцогиня предстает в более законченном образе, нежели тогда, в Сен-Дени, но в то же время она словно бы стала меньше и раздраженнее. Белый кашемир и алый бархат не для нее. Нет, ее удел — корсет и черный креп, и во всем облике герцогини читается: «Каким образом вы намерены испортить мне жизнь?»

— Добрый день, мадам. Я старший инспектор Видок из бригады безопасности.

— Мне о вас докладывали.

Ее голос так же холоден, как и протянутая Видоку рука.

— Я чрезвычайно польщен. Могу я представить вам господина, который с таким благородством и усердием помогал мне в расследовании? — Тщательно рассчитанная пауза, во время которой мои брюки обвисают еще в десяти местах. — Доктор Эктор Карпантье.

— Карпантье, — тихо повторяет она.

Не зная, как лучше поступить, я неловко делаю шаг вперед.

— Это большая честь беседовать с вами, мадам. Кажется, вы встречались с моим отцом. В менее счастливые времена.

— Да, — произносит герцогиня.

Она словно бы теряется между прошлым и настоящим.

— Разумеется, я вспоминаю вашего отца с огромной нежностью. Он был чрезвычайно добр ко мне и моему… — Затянутой в перчатку рукой она теребит золотой крестик на груди. — Ко мне и моему…

— В самом деле, — встревает Видок, прекращая затянувшуюся паузу. — Вы столь изящно подвели нас, мадам, к теме нашего обсуждения. Как я уже сообщал министру, недавние события позволяют сделать вывод, что предположительно — я подчеркиваю, предположительно — молодой человек, которого вы видите сейчас перед собой, мадам, возможно — слово, важность которого нельзя в данном случае переоценить, мадам, — итак, возможно, этот молодой человек не совсем вам неизвестен.

— В этом он вас убедил?

— Нет, мадам. Из своего детства он припоминает лишь драгоценные крохи. Он никогда не называл себя иным именем, только Шарль Рапскеллер. За него выступали другие люди.

— И кто же они?

— К сожалению, им чрезвычайно не повезло, мадам, — они умерли. Безвременно скончались. Одного из них звали месье Кретьен Леблан — его вы тоже, возможно, помните.

Еще одно имя, залетевшее из прошлого. Она склоняет голову, словно в попытке укрыться.

— Поскольку этому молодому человеку самому, по-видимому, угрожает опасность, мы сочли целесообразным представить его вам. Единственно ради его блага. Если вы с уверенностью заявите, что он не Луи Шарль, герцог Нормандский… что ж, в таком случае вы, возможно, окажете юноше неоценимую услугу: спасете ему жизнь.

Так он взывает к ее широко известному милосердию. Хитрый ход, если не считать, что в выражении лица герцогини сейчас нет и капли милосердия.

— Полагаю, бессмысленно, месье, утверждать нечто столь очевидное. Как вы помните, мой брат погиб.

— Пожалуй, — соглашается Видок. — Так принято считать. Однако вследствие отсутствия… отсутствия тела как такового…

Маркиз резко поднимается со стула, его губы предостерегающе изгибаются. Но его опережает герцогиня.

— Эта дерзость, — произносит она тоном медленно разгорающейся ярости, — переходит все границы. Вы утверждаете, что мой брат жив. Я говорю, что он умер. Поскольку мы не можем прийти к соглашению по этому вопросу, предлагаю немедленно прекратить беседу.

В этот момент в разговор вступает человек, на которого до сих пор никто не обращал внимания.

— У тебя красивые волосы, — произносит Шарль. — Те, что видны.

Изумленная герцогиня подносит руку к своему маленькому, по английской моде, капору. На щеках у нее проступают фиолетовые пятна.