Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 81)

— Смотри!..

Потом она прильнула глазом к щели. То же сделал и Пьер…

Сначала было плохо видно, потом глаза привыкли к полумраку: внизу была просторная комната, освещённая тонкой свечой. По углам лежала густая тень. У свечи сидели двое — мужчина и женщина. У мужчины была лысина во всю голову и худые голые руки с дряблыми мышцами, выступавшие из полосатой матросской тельняшки; он плёл корзину, быстро сгибая прутья лозняка.

— Padre! 16 — шепнула Франческа.

Мать, грузная, разбухшая женщина с растрёпанными волосами, казалось, шила или тоже мастерила что-то для продажи, но что именно — нельзя было угадать. Жалкие, пёстрые тряпки, висевшие на протянутых через всю комнату верёвках, мешали Пьеру разглядеть, что там делается. Всё же он заметил железную койку, стоявшую в углу, — одну-единственную, — и брошенные на пол соломенные тюфяки, на которых дрались полуголые грязные ребятишки. Мать прикрикнула на них. Они притихли и принялись молча толкать друг друга локтями. Время от времени женщина вставала и, подойдя к какому-то ящику, поставленному на пол, заглядывала в него. Жалобный писк свидетельствовал, что там лежит младенец.

Вся эта горькая бедность произвела на Пьера Меркадье тяжёлое, гнетущее впечатление. Да неужели здесь жила, здесь выросла Франческа, неужели в это логовище она возвращается каждый вечер! Снизу тянуло отвратительным и едким запахом мочи и чадом от убогой стряпни. Как же быть с Франческой? Оставить её здесь, в этой жестокой нищете? Он чувствовал рядом с собой её юное тело и ласково погладил её. Но тотчас же пришли мысли о самом себе, о своей свободе. Нечего глупить! Она ведь привыкла к такой обстановке и уже не замечает её, как не замечает безобразия этих развалин, где она целуется со своими дружками, как не замечала скорбного ужаса, которым проникнут Мурано.

Но смотреть на эту картину было невыносимо, зачем же доставлять себе огорчение? Пьер потянул Франческу за платье. Тусклый луч, пробившийся сквозь щель, осветил снизу её лицо; Пьер увидел её сочный рот, округлый подбородок… Он прижался к ней, но она прошептала: «Не здесь! Не здесь!»

Они ощупью пробрались обратно в соседний дом; ветер с воем врывался в окна, шевелил клочья обоев на стенах, — в верхних этажах этого разграбленного дворца как будто шелестели листья в лесной чаще. Пьер опять обнял Франческу, но она вдруг переменилась, стала совсем чужая, — может быть оттого, что увидела отца…

В темноте он почувствовал, что щёки у неё влажные, — она плакала.

— Франческа, что с тобой?

Молчание. Маленькая ручка прижалась к груди Пьера. Молчание.

— Что с тобой? Ты плачешь? Хочешь, я увезу тебя отсюда? Далеко, далеко… Навсегда.

И от досады закусил губу. Он же дал себе слово: никаких посулов, никаких обещаний! Впрочем, он ведь только спросил её… И он успокоился. Она медлила с ответом. Пьер струхнул: мало ли что она может ответить. И заговорил первым:

— Нет, я не хочу разлучать тебя с родными, Франческа…

Он сказал это во весь голос. И в темноте откликнулся другой голос, молодой и звучный мужской голос:

— Весьма признателен вам, сударь, но что вы здесь делаете?

V

Последовала довольно сумбурная сцена, от которой у Пьера Меркадье осталось чувство стыда и злобы против Франчески. Едва прошёл первый испуг (вполне понятный и естественный у человека, который оказался в трущобе, среди всяких обломков, в темноте и, не зная хорошенько, где он находится, боится, что откуда-нибудь выскочат люди и поднимется скандал, а на его собственные призывы о помощи никто не ответит), едва прошла эта минута оцепенения, Пьеру благодаря возгласу Франчески: «Анджело!» стало ясно, что их накрыл брат юной венецианки.

Встреча произошла в темноте, и это имело свою хорошую сторону, — удалось устранить некоторый беспорядок в костюме, но в потёмках растерянность увеличивалась. О бегстве не могло быть и речи. Франческа плакала, коротко всхлипывая. Хорошо ещё, что в семействе Бьянки все умели говорить по-французски. Но быстрый диалог на венецианском наречии, завязавшийся между братом и сестрой, вдруг навёл Пьера Меркадье на мысль: а что, если они сговорились? Ну, конечно, его завлекли в ловушку. С целью шантажа. У этой девчонки честности не больше, чем целомудрия. Вот шлюха! Он был полон сдержанной, иронической ярости, и так злился на самого себя, на свою глупую наивность, так занят был своими переживаниями, что, спускаясь по лестнице с четвёртого этажа, не обращал внимания на своего конвоира и, только выйдя из подъезда на дождь, услышал в темноте слова Анджело, сказавшего с холодной вежливостью:

— У меня, к сожалению, нет спичек.

Что же будет дальше? Пьер решил не вступать в пререкания с этими шантажистами. Пусть драматический эпизод развёртывается согласно придуманному ими либретто. Но бродить по улицам Фундаменте Нуове на ледяном ветру да ещё под проливным дождём было просто нестерпимо: Пьеру показалось, что два сообщника не сговорились заранее в точности, где и как разыграть следующую сцену, в которой, несомненно, произойдёт торг. А может быть, дождь нарушил их планы. Во всяком случае, у них, по-видимому, не было ни малейшего желания вмешивать в это дело остальных членов семейства Бьянки, если только люди, которых Франческа показала в щель между половицами, имели какое-нибудь отношение к ней и к Анджело. Неизвестно даже, действительно ли эта девица и её сообщник — брат и сестра. Венеция кишит жуликами.

По правде сказать, Анджело не мог внушать особых опасений. Меркадье плохо видел этого парня в потёмках, но всё же заметил, что он худой и длинный, выше его самого, и как будто не старше восемнадцати лет.

Шли долго по каким-то запутанным переулкам, все трое молчали, только Франческа иногда судорожно всхлипывала. Пьеру казалось, что шествие это длится целую вечность. Наконец остановились у винного погребка, находившегося в подвальном этаже на маленькой тёмной площадке, где вырисовывался чёрный силуэт церкви в стиле барокко. Из застеклённой двери погребка падал свет; Анджело пошёл впереди, показывая дорогу. И тут Пьер Меркадье увидел, что этот юноша тонок, словно хлыст, недурён собой, губы у него пухлые, как у Франчески, и вообще он похож на неё, только волосы совсем другие — пепельно-белокурые: может быть, цвет волос он унаследовал от своего деда, француза Блана, а может быть, и от венецианской родни — в Венеции много блондинов. Одет он был бедно, но прилично, как одеваются мелкие ремесленники: фетровая чёрная шляпа, широкий красный галстук, жилет с большим вырезом, летние брюки, сейчас насквозь промокшие от дождя, и пиджак, воротник которого он поднял. Он злобно стискивал зубы, и, когда Меркадье входил в дверь, Анджело вдруг схватил его за плечо, и, остановив, сказал всё с той же учтивостью, под которой кипело сдерживаемое бешенство: «Пропустите сначала даму…», ибо Меркадье, исполненный презрения к Франческе, хотел было пройти впереди неё.

В погребке было только два посетителя, по виду рабочие, и служанка. Когда отворилась дверь, закачалась лампа, висевшая под низким потолком, по стенам заплясали тени; что-то крикнув служанке, Анджело с властным видом прошёл через всю комнату и отворил в глубине её низенькую дверцу. За ней оказалась небольшая тёмная комната.

Служанка бросилась вслед за ними и зажгла лампу на столе, с которого она, рассыпаясь в извинениях, торопливо убрала вязанье и горку вылущенного из стручков зелёного горошка.

Всё с тем же властным видом Анджело заказал бутылку вина, и, в ожидании его, все трое молча сели за стол, покрашенный краской кирпичного цвета; на стене была статуэтка богоматери, в углу сидела и смотрела на них чёрная кошка. Франческа, прижавшись щекой к столу, заливалась слезами… Комедиантка!..

Меркадье, кашлянув, начал:

— Очень хорошо, молодой человек (надо было воспользоваться преимуществом своего возраста), но не тяните, пожалуйста: говорите поскорее, что вам угодно. Я беспрекословно последовал за вами и вот нахожусь здесь в вашем обществе и в обществе синьорины. (Короткий поклон в сторону растрёпанных чёрных кудрей, закрывавших потоки слёз.) …Так избавьте меня, пожалуйста, от лишних слов…

Анджело выругался так крепко, что над рыдающей Франческой взметнулась её крохотная ручка. Юноша вскочил и принялся шагать по комнате взад и вперёд, потом снова сел.

— Я был так глуп, — сказал Меркадье, — что попался в ловко расставленную вами западню… Сам виноват…

Анджело стукнул кулаком по столу.

— Западню? Что это значит?

— Бог мой! — съязвил Меркадье. — Тонкости французского языка вам лучше известны, чем мне тонкости венецианские…

Тут как раз принесли вино, и это внесло некоторое успокоение, а когда служанка вышла, Меркадье сказал:

— У вашей сестрицы (она вам действительно сестра?) куда больше актёрского таланта…

Франческа вскочила.

— Актёрского? Актёрского? Как ты можешь это думать!

Комедия разыгрывалась классически, по всем правилам. Пьер Меркадье придал своему лицу необходимое для его роли скучающее выражение. Резким окриком, в котором была и грубость и ласка, Анджело заставил сестру сесть на место. Потом повернулся к французу и, задыхаясь, с трудом произнёс:

— Вы низкий человек… Ещё хуже, чем я думал… подлее. Погубить глупую девчонку — на это вы молодец… А когда натолкнётесь на мужчину…