Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 73)

Вот и новая забота появилась у Полетты. Раньше она никогда не задавалась вопросом, что за мысли возникают в голове Пьера. Наплевать ей было на это! А теперь, когда она осиротела… Но она успокаивала себя: ведь если б её самоё спросили, о чём она думает весь день, с утра и до вечера, она не могла бы ответить. В самом деле, о чём же она думала в течение дня? Немножко утешала мысль, что на такой вопрос невозможно ответить. Значит, ничего загадочного в её муже нет. Он такой же, как все. Ни о чём он не думает. Живёт себе и живёт, как все люди. Пустоту жизни заполняет чем попало, какими-то обязанностями, которые сам для себя выдумал. Ну чем он бывает занят? Преподаёт, ходит в кафе, музицирует, как дурак, с этим евреем… А у неё свои дела: визиты, приёмный день, дети, слуги; надо приглядеть, в порядке ли бельё, заказать обед… Всегда так было и всегда так будет. Всегда.

О чём же она думает весь день? Да разве есть ей время думать, когда у неё на руках дом, хозяйство? Она же, в сущности, никогда не бывает одна, а разве на людях можно думать? Прислуга, артельщики из магазинов, дети, гости… Напрасно думают, что муж занимает большое место в жизни женщины. За обеденным столом он, конечно, тут как тут. Не разговаривает, читает газету. Полнейшая бесцеремонность… Прислуга играет более важную роль. В сущности говоря, прислуга для замужней женщины самое главное… В самом деле, ну с кем Полетта разговаривала? С кухаркой: та сообщала о ценах на говядину и заодно передавала сплетни о соседях. Разговаривала с горничной — та развлекала хозяйку воспоминаниями о всевозможных происшествиях, случавшихся в её родной деревне. Разговаривала даже с садовником, который делал в доме чёрную работу и мыл лестницу. Два раза в неделю приходила белошвейка, которой давали шить и простенькие платья; она являлась утром и работала до пяти часов вечера. Шила она на дому во многих семьях, и таким образом между ними протягивалась связующая нить злословия, всяких россказней, а иногда и сообщничества. Домашняя швея — важное соединительное звено в обществе маленького городка, где шесть месяцев в году непрерывно льёт дождь. Через домашнюю швею можно было узнать, что люди думают о Пьере. В их оценке косвенно отражалось и положение в обществе жены Пьера — это было своего рода проверкой её собственной жизни. И Полетта всегда с опаской и с нетерпением ждала тех дней, когда в дом приходила швея.

Итак, что же люди думают о Пьере, как судят о нём? Видят ли его таким, каков он есть в действительности? Известно ли им, что Пьер хотел и не мог написать книгу? Ведь в этом вся соль: он — неудачник. У него есть деньги — оттого никто и не замечает, что он неудачник. Несколько лет назад у него были маленькие успехи: какие-то его учёные статейки были напечатаны. Ну, он и возомнил о себе. Ничего такого он не говорил, но сразу было видно. И тогда он задумал написать толстую книгу. Затеял было не очень большую, но постепенно она распухла, понадобились какие-то изыскания. А на самом-то деле он просто боится, что ничего у него не выйдет, боится уронить себя. Ему, как видно, тоже страшно осрамиться. Возможно, он убедился, что всё написанное никуда не годится, что надо это бросить и взяться за другую тему. А сознаться в своей неудаче не хочет, нарочно канителит, оттягивает ту минуту, когда будут судить о его работе, — о плохой работе, на которую он только и способен, хорошего от него не ждите. Полетта думала всё это с жестоким и спокойным злорадством. Она и мысли не допускала, что Пьер человек выдающийся, хотя в обществе это принесло бы и ей самой почёт и уважение. Нет, нет, он никакой не выдающийся. И очень хорошо, что она это угадала. Полетта не своим умом дошла до такого мнения о муже: она усвоила этот взгляд от своей матери, женщины здравомыслящей; а у неё самой, несмотря на то что она уже пятнадцать лет была замужем и родила троих детей, не совсем ещё определился идеал мужчины, но уж во всяком случае её отец, префект д’Амберьо, по своему положению в обществе был куда выше Пьера Меркадье. Читая романы, Полетта всегда наделяла героев чертами любовников Денизы, но отнюдь не чертами своего мужа. И нельзя сказать, чтоб она жаждала какой-то иной жизни. Жизнь пусть идёт своим чередом. Но отчего не помечтать о светских кругах, где вращалась Дениза. Полетта изредка соприкасалась с ними, когда бывала в Париже, и этого ей было достаточно. Мир упоительных вальсов, раутов, скачек, пикников, приглашений на открытие охоты, мир блестящих офицеров, дипломатов… Полетте хотелось только одного: чтоб она не совсем была из него изгнана. Все знали, что она богата, а если она чуточку провинциалка, — это ничего, это прощается. Но ведь рядом с ней был Пьер…

Как нелепо, что он теперь приобретал огромное значение в её жизни. Иной раз Полетта сознавала это и приходила в ужас. И ведь всё это с недавнего времени. Прежде она не думала о нём так много. Уж не вздумалось ли ей через пятнадцать лет полюбить мужа? О, нет, нет! На этот счёт она была спокойна. Но она чуяла, что со стороны мужа ей грозит какая-то опасность. Ещё неясная опасность. Надвигается гроза. Близится несчастье, а какое — никто не может сказать. Вот это и мучило её.

В Сентвиле была эта история с Бланш Пейерон. Ревновала ли Полетта? Нет. А кроме того, никогда не надо поднимать шума из-за пустяков. Несомненно, госпожа д’Амберьо уже и тогда страдала приливами крови к мозгу и, не отдавая себе отчёта в своём болезненном состоянии, выдумала, как в бреду, целый роман. Яснее ясного, что так оно и было. И всё же смерть придаёт последним словам дорогих нам усопших некую пророческую силу, кажется, что они вещали грозную правду, и Полетта иной раз думала — неужели её мать и в самом деле могла так ошибиться? А когда сомневаешься, надо быть осторожным. Словом, Полетту обуревали самые противоречивые чувства, одним и тем же фактам она находила противоположные объяснения, к неотвязным, горестным и страшным воспоминаниям о матери, лежащей в гробу, примешивались тревоги её супружеской жизни и боязнь людского суда: что станут говорить? Не в силах справиться со всем этим, она попробовала допытаться правды у мужа. Но как мало интереса он проявил ко всему, что она говорила о Сентвиле и о той женщине… Полетта рассказала о том, что произошло после отъезда Пьера. Он едва слушал её. Тогда, поддавшись чисто женской слабости, она оклеветала соперницу. Не очень прямо, но достаточно ясно она намекнула, что Бланш, вероятно, живёт с тем молодым крестьянином, который спас Сюзанну… Полетта сказала это совсем просто, без долгих раздумий, и теперь, вспоминая свои слова, считала, что она не солгала. Ведь эта связь в глаза бросалась. И, конечно, Полетта сразу всё заметила, только не высказывала своих подозрений… Впрочем, Пьер пропустил мимо ушей её разоблачения, — уткнулся в книгу, и, по-видимому, ничто другое его не интересовало.

А зачем, спрашивается, у них в доме постоянно торчит еврей Мейер? Об этом весь город толкует. Каждый вечер, каждый вечер сидит за их роялем. Да хоть бы играл что-нибудь приятное, — какой-нибудь хорошенький мотивчик, который легко запомнить и напевать. Так нет же, — бьёт по клавишам так, что голова разламывается.

LX

— Нет, господа, я, право, не понимаю, чего вы от меня хотите.

Пьер Меркадье вскинул глаза и посмотрел на посетителей вежливым и равнодушным взглядом. У него сидели коротконогий силач Робинель, у которого лицо, похожее на перезрелую грушу, было в эту минуту сизо-багровым, апоплексическим; галстук, как всегда, съехал на сторону, а от воротничка отскочила запонка; был тут ещё другой учитель — Жофре — в развевающейся крылатке, тощий, бесконечно длинный, с подслеповатыми глазами без бровей и ресниц. За их спинами прятался Мейер и слушал, совсем оробев и смутившись, ибо из-за него-то и разгорелся спор.

Говорили уже полчаса. На столе горела большая керосиновая лампа; время от времени она коптила, и тогда Пьер Меркадье подправлял фитиль. По углам сгущался мрак; у стены праздно стоял раскрытый рояль, на который Мейер поглядывал исподтишка. Тени людей вытягивались до самого потолка.

— Слушайте, Меркадье, — загремел Робинель, и манишка его чуть не слетела, — сказано вам, чёрт подери, что мы, четверо, уже договорились…

— Что ж, вас четверо?.. Вот и прекрасно! Вы вполне можете обойтись и без меня.

Жофре подался вперёд, ближе к свету, и, подняв палец, проговорил задумчиво:

— Погодите, дорогой Робинель, дайте я скажу, а то вы всегда как паровой котёл, который того и гляди взорвётся… Убедить надо, убедить человека. Меркадье, дорогой друг, я не могу поверить, что вы антисемит…

— Я антисемит? Вот так отмочили! Послушайте, Мейер, они говорят, что я антисемит! Да ответьте же им… Растолкуйте… Кто у вас друг в этом городе?.. Кто вас принимает в своём доме? Вот эти господа? Ничего подобного! А у меня в доме вы бываете ежедневно. Ну? Разве я лгу? Вы же видите, господа, Мейер сам это признаёт. Докажите мне, что вы в своей повседневной жизни делаете для евреев что-нибудь хорошее, и тогда можете считать меня антисемитом… Но сначала докажите. Я — и вдруг антисемит! Нет, это уж слишком!

— Жофре, ваша дипломатия успеха не имела, — сказал Робинель. — Позвольте уж я сам объясню…