Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 60)
— Ваше преосвященство, крещение ничего не меняет…
— Не богохульствуйте, дитя моё! Крещение решительно всё меняет. Это закон церкви, а кто не признаёт законов церкви, кто не верит в бога, для того не существует и само понятие греха. Поскольку вы не исповедуете веру Христову, для меня не так уж велика разница между вами и неверующим евреем. А для бога нет никакой разницы между верующим христианином и верующим евреем…
Пьеру Меркадье не хотелось вступать в спор. Ясно было, что епископ всё ходит вокруг да около, не зная, как подойти к тому, что его интересует.
Еврейский вопрос — не очень занимательная тема для разговора. И что это такое с ними, со всеми? Вчера Блез, сегодня этот епископ. Всем, как видно, хотелось, чтобы Пьер занял какую-то определённую позицию, а Пьер думал: «Оставьте меня в покое! Я — сам по себе, я — личность. Всё это меня не касается. На первом месте моё „я“. Каждый сам себе помогай!»
Полетта и Луиза Шандаржан обнаружили беглецов.
— Ах, вот вы где, ваше преосвященство! — воскликнула Полетта. — Мой супруг исповедовался? Нет? Очень жаль. Ему бы это очень нужно было!
L
В воскресенье, двенадцатого сентября 1897 года, брат Полетты уехал. Подруга Блеза ждала его где-то в окрестностях Парижа, а у него не было причин засиживаться в Сентвиле после похорон. Накануне вечером, как всегда, приехал Эрнест Пейерон. Он ещё застал остатки похоронного пиршества; на террасе как будто происходило неудавшееся празднество, и повсюду вяло бродили люди в чёрных костюмах, с багровыми лицами от неумеренной еды и выпивки. На взгляд свежего человека, приехавшего к тому же из города, эта картина должна была показаться противной и даже непристойной.
Но фабрикант был поглощён иными заботами. Сюзанна по-прежнему дрожала от озноба и вся горела в жару. Пейерон решил всю ночь дежурить возле дочери, чтобы Бланш могла отдохнуть. Она исхудала за эти дни, осталась лишь тень прежней Бланш. Но мужу не удалось уговорить её прилечь, и они оба просидели всю ночь в соседней комнате. Сюзанна то и дело звала их к себе, а кроме того, за ней требовался уход.
Какой необычайной была для них эта ночь! Тревога за жизнь дочери сблизила их. Они смотрели друг на друга прежними глазами. Оба поняли теперь, как стали они чужды друг другу за последние годы. Оба растрогались. Между ними был долгий душевный разговор. Эта ночь была сладостной для них. У обоих были на совести грехи против супружеского долга, и каждый хотел, чтобы другой этого никогда не узнал. Теперь они на собственном опыте изведали, что можно вновь склеить совместную жизнь, замазать в ней трещины добротной ложью. Они проговорили вполголоса до рассвета… Около пяти часов утра Бланш согласилась прилечь. Эрнест отогнал от себя дремоту, окатив голову холодной водой под насосом. Потом наскоро выпил рюмку коньяку и побежал к дочери.
Она, очевидно, совсем изнемогла и, уснув, лежала как мёртвая. Тяжёлая болезнь возвращает детям очарование маленьких обиженных зверьков. Склонившись над Сюзанной, отец смотрел на неё, теребя пальцами усы, а в голове у него бродили мысли, каких он раньше никогда не знал.
Около девяти часов утра опять начался озноб. Бурный приступ. Мать уже была на ногах и, увидев, что делается с Сюзанной, перепугалась. Девочку закутали потеплее всем, чем можно было. Небо утром затянули тучи, сразу похолодало. У Сюзанны после озноба вдруг начался обильный пот. Она стонала и ворочалась, пыталась сбросить с себя одеяла. Отец и мать придерживали их, не давали больной раскрываться. Вдруг Бланш поняла, что происходит: девочка обмочилась и всё не могла остановиться. Значит, наступил перелом! Скорее измерить температуру. Ведь это шестой день! Только тридцать семь и пять. Слава богу, спасена!
В самом деле, наступил спасительный кризис. В замке поднялся переполох. Ивонна побежала на кухню рассказать Паскалю. Паскаль, блестя глазами, сообщил новость матери, не забыв важной подробности: «Она всё не может остановиться», — за что получил от матери затрещину. Мама ничего не понимала в медицине.
Пьер Меркадье спустился к Пейеронам. Девочка спасена, это, пожалуй, даёт ему право поговорить с Бланш. Но его принял муж. Бланш не вышла под тем предлогом, что не может оставить дочь. Разговор длился три минуты, но изгнанному любовнику они показались часами. Эрнест Пейерон был противен Пьеру. Никогда ещё так не выступала вульгарность этого человека. И никогда ещё Пьер так ясно не чувствовал, что сам он принадлежит к другому миру, недоступному для его собеседника. Самый голос Пейерона, его выговор, его лексикон, манеры, движения — всё было ему мерзко. В эту минуту Пьер глубоко понимал, как и почему можно возненавидеть чернь.
«Чернь», то есть усталый после бессонной ночи фабрикант, принял Пьера Меркадье только из вежливости. Ему безумно хотелось спать. Пьер это понял и пошёл прогуляться. Месяц тому назад, под вечер, он беседовал с этим человеком, в то время как госпожа д’Амберьо устраивала в замке сцену дочери и брату. Разговаривали они о женщинах, ничто не мешало им тогда говорить о женщинах, и циничные шуточки Эрнеста Пейерона вызывали у учителя истории глубокое отвращение.
Это происходило пятнадцатого августа, а теперь было двенадцатое сентября. Сколько всего случилось за этот недолгий срок. Просто невероятно. Пьеру вспомнились дни размолвки между двумя семьями, встреча с Бланш в парке и завязавшийся роман… кровать под балдахином, гора, часовня в лесу, мечта, едва расцветшая и вдруг унесённая бурей… Странная роль, которую во всём этом сыграла мать Полетты…
Вдруг в мир его мыслей ворвался аббат Петьо. Долговязому священнику Пьер Меркадье казался чем-то вроде хищного зверя, разгуливавшего на свободе. С хищным зверем нельзя заводить разговоров. Разве только при некоторой невинности души. Аббат Петьо смутно чувствовал, что в голове у родственника его преосвященства бродят такие мысли, от которых вчуже становится жутко, но именно поэтому его и влекло к грешнику. Будь Пьер Меркадье такого же высокого роста, как и сам Петьо, вряд ли аббат решился бы с ним заговорить. Разница в росте действовала на него успокоительно. Разговор был самый пустячный, мало соответствовавший озабоченному виду аббата. Особым своим чутьём он открыл, что Пьер Меркадье — слуга дьявола и гнездилище греха, творившегося в замке. Аббат с удовольствием занялся бы изгнанием из него бесов. Однако ему пришлось, скрепя сердце, предоставить его попечению архиепископа Трапезундского, возвратившегося пешком из Бюлоза, где он отслужил мессу, а потом довольно долго пробыл в доме приходского священника, который хотел воспользоваться его посещением и открыть ему сердце, ибо его вдруг стали терзать сомнения по поводу непорочного зачатия. Его преосвященство успокоил это мятущееся сердце. Он возвратился домой довольный собою, но голодный.
— А теперь уже поздно перекусить что-нибудь, — скоро завтрак подадут. Испорчу себе аппетит. Да и похоже будет на чревоугодие…
— Полноте, что вы! — сказал Пьер. — Я сейчас велю подать вам чашку шоколада и тартинок с маслом.
Когда гость принялся закусывать, Пьер хотел было уйти, но епископ удержал его:
— Кузен, мне надо с вами поговорить…
Ну вот! Пьер уже целые сутки чувствовал, что надвигается объяснение. Видно, его не избежать…
— Дорогой мой, — сказал епископ Трапезундский, обмакивая в шоколад ломтик хлеба с маслом, — я теперь не могу вмешиваться в то, что меня не касается. Живите вы все, как вам хочется, моё дело сторона. Но мы с вами встретились здесь в тяжёлые дни… Не перебивайте меня… Я не слепой и не так уж глуп, чтобы не понимать некоторых вещей. Я говорю не о кончине моей дорогой родственницы, упокой господи её душу. Правда, её смерть и мысли, которые она вызывает, отнюдь не могут внести успокоение в смятенное сердце… Я же вас просил не перебивать меня… Ну какая вам нужда лгать мне? Я в общих чертах знаю, что здесь происходило за последний месяц… Милая Полетта мне говорила.
Ага, вот оно что! Вот источник проповеди. Полетта исповедалась епископу, и теперь он выступает в качестве посредника. Ну уж нет, извините…
— Мне очень жаль, ваше преосвященство, однако я должен прервать этот разговор. Я нисколько не сомневаюсь в ваших благих намерениях, но вы зря теряете время…
— Ради важной цели мне не жаль потерять время. Кстати сказать, вы ошибаетесь…
— Нет, не ошибаюсь. Но я считаю излишним чьё бы то ни было посредничество между Полеттой и мною. И вообще, надеюсь вы не обидитесь, но, как известно, я человек неверующий, и мне неприятно вмешательство священника в наши семейные дела…
— Та-та-та, кузен, не горячитесь! Вы именно ошибаетесь: Полетта вовсе не просила меня поговорить с вами. Бедная девочка! Она в заблуждении, и я даже не пытался рассеять его. Сказать ей правду… Нет, я полагаю, что не следует открывать ей глаза, особенно теперь, когда она потрясена смертью матери, ведь это для неё такой удар. В час смятения душевного она может придать всему чрезмерно большое значение…
— К чему вы клоните?
— А вот к чему: именно оттого, что я не хотел открыть глаза Полетте, а сам я не слепой, я счёл своим долгом перед богом, или, если угодно, перед своей совестью, поговорить с вами…