Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 29)

— Вот мы с вами смеёмся, — заметила Бланш, — а ведь говорим мы о вещах совсем невесёлых. Какая уж тут смехотура!..

Смехотура? Слово прозвучало очень странно у подножия Сентвильских башен. Таких выражений в лексиконе старого дворянина не имелось. И тотчас он стал жеманничать, сказал лицемерно:

— Да-с, наши матери верили в бога, вера скрашивала для них пустыню существования…

Фальшивые слова произвели неожиданное впечатление: Бланш тяжело вздохнула. Уж не близился ли какой-то кризис в её загадочной душе? Но, по правде сказать, на этой террасе, где над головами собеседников пронеслась большая стрекоза, голубая с чёрным, у этого старинного замка, вера в бога показалась Бланш чем-то бесконечно изящным, далёким, незаменимым; но всё же унылый вздох не прервал мечты, явно овладевшей Бланш. Мечты мимолётной, которая вызвала странные слова, обращённые вовсе не к господину де Сентвилю, как это он, по наивности своей, думал:

— Не столько вера их утешала, сколько священники… Какой-нибудь один священник, духовник… Ах, в этом должна быть своя прелесть! Какое умиротворение!..

— Боже мой, мадам, республика ещё не перебила священнослужителей, и если вам пришло желание исповедаться, я могу послать в Бюлоз за священником.

— Право, граф, — сказала Бланш, невольно подчёркивая этот незаконный титул, — право, вы напрасно смеётесь над вещами самыми священными… Конечно, я неверующая, но к религии и к церкви отношусь почтительно. Теперь уж слишком поздно, для меня уже просто невозможно войти в исповедальню и просить отпущения грехов… Но я жалею, жалею, что у меня нет веры. Даже если всё это обман, ложь… Нам всем бывает необходимо порой открыть кому-нибудь душу, это свойственно нашей натуре… Но открыться возможно, конечно, только мужчине. Какое же доверие женщина может питать к женщине, к такому же слабому существу, как она сама?

— Кроме священников, есть и другие мужчины.

— Отношения между мужчиной и женщиной изуродованы. Лишь только эти отношения становятся близкими, затрагивают самое главное, люди спотыкаются… Нет, тут нужно другое… нужен духовник…

— Но ведь есть мужчины, которые уже вышли из возраста искушений и соблазнов, но ещё не совсем забыли требования жизни и могли бы стать опорой…

Бланш посмотрела на него долгим взглядом и опять вздохнула:

— Да, вероятно, есть мужчины, которые уже не знают искушений и соблазнов, — сказала она, и самый звук её голоса, её интонации придавали этим словам иной, более ясный смысл.

Господин де Сентвиль обхватил рукой спинку стула и склонил голову, просияв доброй, покровительственной улыбкой. В глубине души он не совсем был уверен, что мужчина когда-нибудь выходит из возраста искушений и соблазнов.

«Всё не можешь проститься с жизнью», — подумал он. И мысленно сказал себе в старомодных выражениях ещё многое, — то, что и радовало и удивляло его. Так, например, он говорил, что никогда не поздно вдохнуть аромат цветка… что душа всегда остаётся молодой… А вслух он произнёс всего несколько слов, которыми низверг себя с небес на землю.

— Да-с, — услышал он как будто со стороны свой голос, — а в самом деле, чем вы заполняете дни своей жизни?

XX

Стоит забраться в беседку, забудешь весь мир. В самой середине террасы, там, где как будто ведут хоровод кедры с розоватыми на солнце стволами и тёмными кронами, зубчатыми, словно игрушечные оловянные деревья, запущенная дорожка ведёт к бревенчатой круглой хижине с соломенной кровлей. В хижине только одна комната с высоким потолком; посередине — стол, вернее, высокий пень, на который прибили широченную доску; из окон падает неверный свет, как в церкви, потому что во всех четырёх узких окнах, похожих на стрельчатые готические окна, вставлены цветные стёкла. Из-за этого на полу лежат голубые и красные пятна. Пол земляной, и сейчас Ивонна подметает его свежим веником. Сюзанна побежала нарвать цветов. Паскаль сидит в плетёном камышовом кресле и как будто курит трубку, которую изображает странно изогнутая ветка, подобранная накануне в парке.

Целая сказочная эпопея родилась в этой романтической хижине, тешившей воображение прабабки Паскаля в те дни, когда выходила «розовая библиотека» и героини мадам де Сегюр, достигнув юношеского возраста, впервые знакомились с Шатобрианом и читали тайком «Рене». Но сказки, возникшие в голове Ивонны, нисколько не походили на мечтания тоскующих душ во времена Второй империи. Паскаль — охотник канадских лесов, траппер. Сюзанна — принцесса, заблудившаяся в лесной чаще. Ивонна… О, Ивонна играет куда более сложную роль.

Решено было, что она в этой компании — служанка, притом слабоумная, дурочка, это сразу видно по её взлохмаченным белокурым волосам, в беспорядке падающим на плечи, и ещё потому, что она не говорит ни на одном человеческом языке. Когда к ней обращаются, она на всё, как сумасшедшая, отвечает только одно: «Уах! Уах!» Корчит рожи, выпячивает подбородок и вращает глазами. Однако вполне возможно, что она заколдована: никто не знает, откуда она явилась. Паскаль нашёл её в лесу: она сидела на дереве и вела беседу с птицами на их птичьем языке… В один прекрасный день, конечно, откроется, что она дочь короля, но про это ещё окончательно не решили… В общем, она пока что находится под властью злых чар и может сыграть с Паскалем и Сюзанной какую-нибудь ужасную штуку.

Всё это не что иное, как уступки Паскалю, всё придумано для того, чтобы он мог, не унижая себя, играть в девчоночьи игры: в папу и маму, в званый обед, сочинять всякие глупые сказки. Ивонна очень забавна в роли сумасшедшей, но чуточку страшная. Слишком много естественности в её нелепых выходках. Паскаль не очень уверен, что она вполне в здравом рассудке: а может, она всё-таки немножко тронутая? Это и отталкивает и привлекает его. Феррагюс тоже участвует в игре. Около двери есть будка, его приводят, приказывают залезть в будку, и бедняга с недовольным рычанием вытягивается в ней. Это — верный страж. Ведь и хижину и кедры окружает враждебный мир, полный неведомых опасностей, фантастических зловредных существ; путешествие от беседки до замка, требующее нескольких недель, всегда совершается с трепетом. Кстати сказать, в те дни, когда дети играют в беседке, время измеряется не часами, а месяцами. Говорится, например, так: «Куда девалась Сюзанна? Вот уже две недели, как она ушла на охоту». Или же так: «Мы здесь уже верных три месяца… надо идти, а то опоздаем к завтраку».

На облезлом серванте, некогда выкрашенном под жёлтый мрамор, выставлены военные трофеи: на булавках, воткнутых по краям серванта, торчат отрубленные осиные головы, головы кузнечиков, больших мух, а во втором ряду красуются бабочки, насаженные на булавки целиком — с головками и расправленными крылышками.

Досадно, что отпирать сервант запрещено: там всё ещё стоит фарфоровая посуда и стаканы.

Было решено играть в прятки только во второй половине дня, и не обязательно каждый день. Это ограничение исходило от Сюзанны и Паскаля. В сущности, они побаиваются своей тайны, своего сообщничества. Им страшно также оставаться наедине, хотя оба они только об этом и думают. Ивонна готова с утра до вечера играть в прятки. Ей надоедает изображать сумасшедшую, зато она очень любит сочинять сказки, длинные и запутанные, как её волосы.

Конечно, не каждый раз Сюзанна и Паскаль прячутся на сеновале… Если б Ивонна никогда их не находила, это могло бы вызвать у неё подозрения. Паскаль даже нарочно дал себя поймать в дровянике. И ему нисколько не было стыдно, что он попался, — ведь он, можно сказать, по-рыцарски принёс себя в жертву ради дамы. Вновь очутившись в тёплом полумраке сеновала, они обмениваются неловкими ласками. Сердце у Паскаля громко стучит, Сюзанна закрывает глаза, и у неё вырываются какие-то странные слова. Она называет Паскаля darling 11.

— Сюзанна, скажи, где ты в прошлом году была летом на каникулах?

Она покраснела и ответила не сразу. Паскаль почувствовал, что она смутилась.

— В Англии мы были, — сказала она, — ты же знаешь…

Ничего он об этом не знал, но теперь ему многое стало понятным. Несомненно там она и научилась такой игре. С кем играла? Он почувствовал ревность. Лучше не спрашивать, не знать. Из конюшни через люк доносились привычные мирные звуки: хруст сена на зубах лошадей, постукивание копыт. Тихонько заржала лошадка «Жокей». Паскаль не любит страдать. Он пользуется первым попавшимся предлогом, чтоб избавиться от тяжёлых переживаний.

— Дедушка позволил твоей маме самой править «Жокеем», — сказал он. — «Жокея» запрягут в тележку. Я знаю, я сам слышал, как он говорил фермеру. Твоя мама хорошо умеет править?

— Не знаю, — торопливо ответила Сюзанна, ухватившись за постороннюю тему. — Я никогда не видела… Мать ничего мне не говорила…

— Что ж удивительного? Ты ведь никогда не разговариваешь со своей мамой.

— А зачем я буду разговаривать с матерью? Я её не люблю.

Паскаль больше шокирован, чем удивлён. Сюзанна никогда не скажет как все дети: «мама», а только «мать». Это, разумеется, аристократично, но как посмотришь на господина Пейерона…

— А папу ты любишь?

— Нет.

Паскаля возмущает не столько чудовищность такого отношения к родителям, сколько откровенность признания. В конце концов никто не волен в своих привязанностях. Сюзанна не любит отца с матерью? Ладно, не люби, но хоть молчи об этом. Он поглядел, как Сюзанна раскинулась на сене, подогнув ноги в чёрных чулках.