Луи Арагон – Базельские колокола (страница 61)

Гарри Литтон был очень хорош собой, в стиле Кембриджа. Его видом спорта была гребля. Он выигрывал ежегодный матч на Темзе. Они целовались в кино. Наступило лето. Он возил Катерину на субботу и воскресенье к друзьям на дачу. Гарри был для Катерины удобным разрешением некоторой проблемы. Она смотрела на своего глуповатого красавца и думала: «Любовь…»

Этот период своей жизни она посвятила чтению. Пока Гарри рисовал или грёб, она читала. Она проводила в библиотеке целые дни. Она изучала историю рабочего движения. Разговаривая в Париже с Виктором, она, бывало, стыдилась своего невежества. Рабочие так много знают, они упоминают о стольких вещах, имеющих отношение к истории их класса и неизвестных тем, кто получил исключительно буржуазное воспитание.

Лондон полон воспоминаний, не только воспоминаний о кровавой истории его королей, о празднествах, но и о жизни тех, кто там скрывался. И эти воспоминания, никем не оживляемые, ожидали там Катерину, их чары были сильнее тумана. Лондон — город политических эмигрантов. Их тени в Ковент-Гардене, в Ист-Энде, полном евреев и романтики, строем проходили перед ней, переливчатые, как муар. Все те, кто бежал из Парижа и от господина Тьера, казалось ей, ещё бродили здесь, вокруг. Она искала следы маленькой Лауры, умершей прошлую зиму. Вот каким образом она услышала голос Маркса.

Есть книги, которыми замыкается некий мир. Они — конечная точка, их оставляешь и идёшь дальше. Есть другие книги, книги — двери нашей собственной страны. Почему эту роль для Катерины сыграло именно «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»? Для этого нужно было бы знать, о чём она думала в своей комнатке в Сохо, где её будили в восемь часов утра и приносили кувшин горячей воды.

Итак, именно в Лондоне, куда такая же девушка, как она, тоже русская, привозила во времена Коммуны Марксу вести от восставших (красивая девушка, у которой были там, у царей, богатые родные), именно в Лондоне, Катерина по-настоящему стала сомневаться в анархизме. Вся история последнего года, наконец, прояснялась для неё. Через грузин-эмигрантов она познакомилась с английскими социалистами, она встречала русских из социалистической рабочей партии. В сентябре, пока Гарри был в Ирландии у богатой тётки, она поехала в Чёрную Страну: в смрадном от шахт воздухе Уэльса она увидела суровых мужчин и женщин, о существовании которых она никогда не подозревала. Она увидела самую бездну нищеты. Истощение после последней забастовки было явственно заметно, как недуг на лице ребёнка. В этом районе, где каждый год с каторжного труда шахтёров взимаются не только прибыль компаний, но и миллионы, идущие владельцам земель (среди которых — несколько членов королевской семьи), в этом районе смертность была чудовищно велика: была и есть. Катерина спускалась в шахты с лидерами тред-юнионов. Она ходила с митинга на митинг. Здесь, как нигде, она возвращалась к первоначальному уроку, к Клюзу. Везде рабочий походил на того большого ребёнка, погибшего в Клюзе у неё на глазах.

А в это время по всей Европе проносилось эхо убийств на Балканах. От войны к войне, огонь, как будто временно утихавший, возрождался с ненасытной яростью. Вселенную лихорадило; температура резко поднималась, потом спадала, нет, это ещё не тиф, которого опасались. Жорис де Хутен, проездом в Лондоне, по делам, зашёл к мадемуазель Симонидзе.

Ей не хотелось с ним встречаться, у неё были кое-какие сомнения относительно него и его отношений с Лепином. Но в конце концов поскольку она в Англии! И потом — Гарри ей немножко надоел. Она была рада провести вечер без него.

Жорис знал ресторанчик возле Тотенхем-Корт-Род, ему казалось, что это изысканнейшее место, и он бы ни за что не согласился обедать в другом ресторане. Они едва успели сесть, как с соседнего столика протянулись руки: два француза, друзья Жориса.

Старые клиенты Брюнеля, знавшие, что он ростовщик (скандал в этом смысле не открыл им ничего нового), относились к нему по-прежнему, — карьера его пострадала только в Париже. Кстати, граф д’Эвре говорил: «Я человек широких взглядов, я могу пообедать даже с моим портным». На самом же деле, посланный в Англию с некоторой миссией, он был очень рад, когда встретил там Брюнеля, облегчавшего ему материальную сторону важного для него предприятия. Если б вы знали, как в Лондоне дорога жизнь! И потом — как эти англичане живут! Брюнель тоже, казалось, приехал в Лондон с какой-то миссией. Он немножко изменил свою фамилию. Теперь его звали Брюнелли. Впрочем, это была его настоящая фамилия: он был уроженец Ниццы.

В результате обед получился скучноватый, оттого что эти господа всё время говорили о бирже и нефти, о курсе бумаг, о делах Манташева и так далее. Близость войны их волновала не меньше Кер-Гарди или Тома Манна.

Брюнелли попросил у мадемуазель Симонидзе разрешения нанести ей визит. Конечно, это был подозрительный субъект и не очень достойный, но он был весел и непохож на Гарри. И потом — он ничего не уважал, и его цинизм часто совпадал с точкой зрения Катерины. В октябре и ноябре они провели вместе несколько вечеров. Они встречались в кафе «Ройял», обедали на Лестер-сквере, бывали в мюзик-холле и даже в рано закрывавшихся кабаках псевдо-Монмартра. Они говорили на политические темы, и Брюнелли утверждал, что он обожает запивать социализм шампанским.

Катерина презирала его, и эти вечера странно отличались от её обычных занятий и среды. Но что-то в ней этого требовало, какое-то противоречие. Она не отделалась от тех вещей, которые нравились её матери и отцу, владельцу нефтяных источников в Баку. Она иногда упрекала себя за то, что она, в декольтированном платье, сидит рядом с этим бандитом в смокинге где-нибудь в ложе на Пикадилли. Перед глазами вставала южная часть Лондона, дальше за Темзой, где Катерина была только сегодня утром. Но — что делать? Она одновременно ненавидела и любила роскошь. Бывали вечера, когда ей хотелось позабыть о нищете. Её социализм ещё немножко линял.

И потом она бросалась на что угодно, лишь бы отвлечься от глубоко засевшей в ней мысли, в которой она сама себе не признавалась. В конце концов не было большой разницы между страстью, с какою она накидывалась на ученье, и безумием этих вечеров. Ей было всё равно с тех пор, как ничто не связывало её больше с Виктором.

Но всё-таки какой-то инстинкт не позволял ей сойтись с ухаживавшим за ней Брюнелли. Он становился всё настойчивее. Иногда она спрашивала себя — почему бы ей не согласиться? Но у неё был Гарри Литтон… Это уберегло её от ошибки: просто-напросто она достаточно целовалась с Гарри. Брюнелли в половине ноября уезжал в Швейцарию. Он всё время уговаривал Катерину поехать с ним, она будет в Базеле как раз во время международного конгресса социалистов.

Эта перспектива прельщала Катерину, но она не хотела ехать туда с Брюнелли.

Брюнелли как-то случайно, вечером, — может быть, он слегка выпил, — заговорил о своей жене. Его внезапно охватило глубокое, острое волнение. Может быть, он не такой уж безнадёжно плохой человек? Катерина с любопытством наблюдала за этим новым для неё Брюнелли. Она уже слыхала о Диане, ей даже как-то раз, если вы помните, пришлось её защищать против Дегут-Валеза, и вот вдруг она видит её в ином, странном освещении. Брюнелли любил её, но как-то чудно. Этот странный и циничный человек, охотно деливший Диану с Виснером, никак не мог оправиться после окончательной разлуки с женой, понимавшей в делах больше него. В настоящий момент она была в Египте.

Когда Катерина открыла это слабое место Брюнелли, она почувствовала себя ближе к нему.

Потом пришло письмо от Виктора, и Катерина сильно затосковала по Парижу. Всё чаще и чаще говорили о войне. Вчерашние союзники перегрызали друг другу горло на Балканах. Это было смешно, но когда дело шло о войне, Катерина неизменно думала о Викторе: Гарри Литтон был уж слишком глуп!

Когда Брюнелли совсем собрался уезжать, Катерина вдруг объявила ему:

— Знаете, я еду с вами. Но только до Парижа. На два дня — и обратно.

Он на мгновение подумал, что, значит, всё налажено, но она его ласково и решительно оттолкнула:

— Нет, дорогой мой, руки прочь!

— Знаете, — сказал он, — со мной этого никогда в жизни ещё не случалось.

— Что? Святая невинность!

— …чтобы меня так послали к чёрту!

— Ничего, это вам полезно.

Они приехали в ноябрьский Париж. Катерина поселилась в отеле, возле площади Звезды, под фамилией Кэтти Симон; за два дня с ней ничего не случится. Она известила Виктора. К своим она не собиралась.

Брюнелли зашёл к ней, не предупредив. Он был очень весел, очень предприимчив. Она думала только о том, как бы от него отделаться. Но он, будто нарочно, буквально прирос к месту. Она делала вид, что не понимает его шуток, довольно пошлых. А он начинал уже нервничать. Он рассчитывал, что ещё успеет в последний момент уговорить это прелестное дитя. И почему она вообще отказывается? Потом она вернулась бы в Лондон, он тоже уезжал.

Вдруг он потерял терпение и схватил её. Он стоял позади неё и усатым ртом приник к её шее. Она выпрямилась и с силой отшвырнула его. Она была в бешенстве.

— Вон, убирайся вон, собака!

Он хотел подойти к ней, не веря силе её возмущения, и получил по морде.