Луи Арагон – Базельские колокола (страница 22)

VI

Когда Елена перестала обращать на него внимание, Режис стал заглядываться на младшую сестрёнку. У него были очень белые зубы, они снились Катерине во сне. Она вовсе не признавалась самой себе, что влюблена в Режиса… Совсем нет. Ничего серьёзного между ними быть не могло, потому что она чувствовала своё превосходство: он решительно ничего не понимал. Но в нём была какая-то сила и элегантность, и в тот вечер, когда они пошли на ярмарку в Нейи и он как дурак увлёкся стрельбой в бараке «Универсальный тир», где на чёрном фоне двигались белые трубки, верблюды, балерины, медленно качаясь вправо и влево, — белые, но не такие сверкающие, как его зубы, когда он смеялся, довольный, что попал в цель, — в тот вечер, сил нет, до чего ей хотелось его поцеловать! На извозчике, когда они ехали домой (они потеряли Меркюро, Бригитту и Елену где-то около Пезона), Катерина бросилась Режису на шею. Он был очень удивлён и счастлив, как ребёнок, для которого начинается совсем новая жизнь! Он, конечно, сейчас же решил, что теперь всё можно, и Катерина на ходу соскочила с извозчика. Он не рискнул бежать за ней. Это было где-то на берегу Сены. Катерина шла, и ей было горько, что она убежала от неловких рук этого большого парня. Она совсем потеряла голову от поцелуя, от первого в её жизни поцелуя. Но что такое Режис? Сын судьи. Его отец был членом суда на процессе Эмиля Генри 9. А сам Режис — на юридическом факультете и работает в парижском «Католическом институте». Он ничего не понимает. Может быть, любовь не такая уж важная вещь, но Катерина в этом была не уверена. И потом этот неясный страх перед беременностью. Нет, во всяком случае не Режис! За ней шёл какой-то человек, ей стало страшно. Она прибавила шагу. Если б человек просто взял её за руку, она пошла бы с ним в отель. Но ему показалось, что она убегает. Ещё было не поздно, одиннадцать часов, и всё ж таки…

На следующий день появился Режис с цветами: она чуть было не рассмеялась и постаралась представить себе того, другого, на набережной. Человек лет тридцати, фланёр. Режис старался остаться с ней наедине. Ей этого больше не хотелось. Для этого нужно было, чтобы у неё кружилась голова.

Но они всё-таки бывали вместе, и Режис старался развлекать её, водил по театрам, по местам, которые он считал подходящими для молодой девушки.

Он повёл её в католический кружок на улице Вано, где устраивались вечера под наблюдением священников. Их чёрные рясы двигались по коридорам, выходили навстречу гостям, смешивались с толпой у стоек благотворительных базаров, вновь появлялись рядом с лотереей или возле сцены театра, среди серьёзных молодых людей, занятых разговором о политике, рядом с семействами, восседающими в буфете, — маменькины дочки, точно нервные гусыни, смеялись, смеялись без конца.

Поль Ионгенс был очень рад, когда увидел Режиса с такой красавицей. Да к тому же ещё — русская! Этот гигант в миниатюре только недавно приехал в Париж из Фландрии, после смерти разорившихся родителей, владельцев ткацкой фабрики. Красота Катерины его ошеломила, и Катерина это заметила. Она с первого взгляда оценила бездонную тупость его голубых глаз, но в то же время у неё было ощущение, что эти глаза с необычайной лёгкостью теряют самообладание, как при головокружении. Она знала, что это за головокружение, и начинала его бояться.

У Режиса был свой расчёт, он потому и привёл Катерину в католический кружок. Кружок этот был самым передовым, граф Альбер де Мун как раз недавно там выступал, и там бывала именно та часть католической молодёжи, которая взяла от социализма всё, что в нём есть хорошего, и поняла, что опасно оставлять рабочих без руководства, когда так просто обратиться к учению Христа, чтобы всё привести в полный порядок. От аббата Дегранжа, руководившего кружком, исходил лёгкий аромат угрозы отлучения от церкви. Архиепископ уже несколько раз делал ему предупреждения. Аббат был другом аббата Лемира, депутата той местности, где жила семья Ионгенса, и Режис рассказывал, что отец Ионгенса голосовал за аббата, несмотря на то, что был владельцем завода, — кстати, это внушало доверие рабочим.

Как во всём этом чувствовалось желание Режиса ей понравиться! Катерине же это было совсем неинтересно. Режис своими рассказами бил мимо, к тому же, разве она в политике смыслила больше него? Ионгенс прибежал, захлопотавшийся и счастливый: «Мадемуазель, в вашу честь мы над сценой, вон там, повесили, рядом с другими, русский флаг…» Катерина почувствовала, как она холодеет, и ответила надменно: «Хуже вы придумать не могли, мосье!» И Режису пришлось объяснять, что мадемуазель — грузинка, что Грузия это совсем не то, что это русская Эльзас-Лотарингия… «Вы можете себе представить, что бы сказала эльзаска, если б вы в её честь вывесили немецкий флаг!» Ионгенс был смущён, но всё это ему было неизвестно: «Мы во Франции так плохо знаем географию, злополучный флаг будет немедленно снят». Он ушёл, и по толпе молодых людей в пенсне прошло волнение, а молодой аббат влез на лестницу. Ионгенс утирал пот с лица. Флаг был снят.

Шла концертная часть программы, Катерина скучала изо всех сил. Режис привёл с собой ученика из Школы Хартий, который интересовался социальными вопросами. Он вёл с ней разговор о христианском синдикализме в Бельгии. Катерину слегка тошнило, особенно когда её собеседник говорил, опустив глаза, о том, что в «патронаже» молодым рабочим помогают бороться с грязными мыслями при помощи спорта и молитвы и главным образом заботятся о том, чтобы у молодых людей не было своих денег: заработную плату они отдают родителям. Есть вещи, которые без денег невозможны… И родители тоже довольны, они чувствуют, что за их детьми есть глаз, что они на правильном пути, чтобы стать людьми серьёзными. Режис играл перчатками Катерины. Катерина думала о Поле Ионгенсе.

На сцене, над которой уже не висело царское знамя, после концерта шла пьеса: мосье Сернон, хозяин-христианин, готов был на любые жертвы, чтобы улучшить положение своих рабочих. Но рабочие, обманутые речами социалистов, смущённые «торговцами обещаний», без зазрения совести объявляют забастовку, рискуя разорить хозяина. Предлогом к забастовке служит расчёт одного бунтовщика, по отношению к которому мосье Сернон всегда бывал чрезвычайно добр. Хозяин и представители союза спорят: первый — дружески, последние — вызывающе; тут лакей приносит ужасную весть: мадам Сернон, жена хозяина и добрый гений бедных, погибла, спасая сына бунтовщика, в мастерской, куда он пришёл, чтобы вывести из строя одну из машин. Смущённые делегаты почтительно снимают шапки. «Нас обманули, — объявляют они. — Люди, которые насаждают ненависть и кормят нас обещаниями, ввели нас в заблуждение. Но этот поступок, которым руководит любовь, заставил нас, наконец, прозреть».

По залу пробежал сочувственный шёпот, одобрительные возгласы и аплодисменты. Сосед Катерины наклонился к ней.

— Пьеса несколько примитивна с литературной точки зрения. Но всё это так и было в действительности, где-то в Шаранте… Это факт. Автор, по-моему, с задачей справился не так уж плохо. Пьеса популярно написана. Она произведёт впечатление. Посмотрите, как она подействовала даже на эту семейную публику. Но на самом деле она рассчитана на завод. Можно было опасаться, что у автора проскользнёт буржуазная пристрастность по отношению к любым требованиям рабочих. Этого бы не поняли. Уверяю вас, что мы рабочих знаем. Но этой опасности удалось избежать, противопоставляя не хозяев рабочим, но любовь ненависти. Они присущи всем классам.

Режис предложил выпить лимонаду в буфете. Катерина под каким-то предлогом отошла от него на минуту, — на самом же деле она собиралась домой. Перчатки останутся у Режиса, ничего не поделаешь, и ей придётся идти одной, но улица Блез-Дегофф недалеко. Около вешалки к ней подошёл Поль Ионгенс. Ему было двадцать лет, у него была та яркая свежесть кожи, которая с летами превращается в багрово-красный цвет.

— Вы уходите, мадемуазель?

Ей всё-таки удалось уговорить его не ходить за Режисом. Они вместе вышли.

Так они очутились у «Бальзара» 10. Каждый из них делал вид, будто его привёл туда другой. Там сидели студенты и проститутки, и с точки зрения Ионгенса — это было не место для девушки вроде мадемуазель Симонидзе… Но всё объяснялось Грузией. Они пили пиво, похрустывая солёными сушками, и говорили о «социальном действии». Катерина, пьяная от своих мыслей, никогда в жизни так горячо не интересовалась светским апостольством; Ионгенс держал её за руки. Его руки были чуть влажны. За маленьким столиком было тесно, тем более что их давили с обеих сторон многочисленные соседи. Она чувствовала нарастающее безумие этой близости, безумие, подчёркнутое произносившимися благочестивыми словами. Они выпили ещё пива. По оконному стеклу видно было, что на улице очень холодно. Катерина торопливо думала о тысяче вещей и, между прочим, со странным соблазном представляла себе, как её сосед обнимает её и прижимает к себе, горячий и молодой.

— Где вы живёте? — спросила она.

Он её неверно понял:

— В пансионе. Там неудобно…

Это её сразу отрезвило. Он проводил её до дома, быстро, ничего не понимая.