Луи Арагон – Базельские колокола (страница 1)
ARAGON
Перевод с французского
ЭЛЬЗЫ ТРИОЛЕ
Как-то, военной зимой, мы с Александром Фадеевым вернулись в Москву из Ржевских лесов, где наши войска в глубоких снегах вели тяжёлые бои, вырывая у противника деревни и сёла, давно уже сожжённые и продолжавшие существовать лишь на военных картах. В первый же московский вечер Фадеев, захватив меня и военного корреспондента Петра Лидова, тоже только что прибывшего с другого фронта, повёл нас в номер московской гостиницы, где в ту пору жил его старый знакомый, французский писатель-антифашист Жан-Ришар Блок.
Мы извинились за неожиданное вторжение, извлекли из карманов шинелей дары дружбы — кусок сыру, банку консервов из сухого солдатского пайка, а запасливый Лидов добыл из подсумка аптекарский пузырёк со спиртом.
— Собственно, это я должен был бы в честь знакомства поставить на стол бутылку доброго вина, — сказал хозяин, поблёскивая своими выразительными глазами, устало-печальными и одновременно иронически-озорноватыми, и развёл руками, — но… Впрочем, я, кажется, могу угостить вас чем-то получше вина.
И он начал читать. Зазвучали удивительные стихи. И была в них какая-то особая сила, которая сразу же овладевала слушателем, пленяла, захлёстывала бурею чувств. Это была поэтическая баллада о человеке, что был сильнее смерти, это были стихи о французе, который жил и боролся за то, чтобы «завтрашний день стал песней». Это были стихи о коммунисте, который на допросах смеялся в лицо своим мучителям — палачам Франции. И заканчивалась баллада эта тем, что герой её, приведённый на расстрел, пел и упал сражённый пулей, не докончив строфы «Интернационала»: «Это есть наш последний…» Какая поэтическая сила была в этой балладе!..
Совсем незадолго до этой встречи в «Правде» был опубликован ныне знаменитый очерк Лидова «Таня», где он рассказал о подвиге московской школьницы Зои Космодемьянской. Тогда же в «Правде» была опубликована корреспонденция о героической гибели старого колхозника Матвея Кузьмина, повторившего в Великолукских лесах подвиг Ивана Сусанина. Все мы трое приехали с фронта, где героизм людей был массовым. Казалось — что может нас поразить? Но такова уж сила настоящего поэтического слова: мы слушали оцепенев.
Уголком глаза, сквозь иглисто расписанное морозом стекло я видел улицу Горького. Вдоль пустынного тротуара тянулись причудливо и странно закамуфлированные дома. Окна магазинов заслоняли мешки с песком. Свежая воронка от бомбы была ещё не заделана на мостовой. В темнеющем небе, притягивая к себе последние лучи уже зашедшего солнца, будто толстые рыбы, плавали аэростаты. Это был уголок военной Москвы — подтянутой, насторожённой, готовой каждое мгновение отразить удар. Но все мы в эту минуту были в Париже, в нацистском застенке. Мы видели этого бесстрашного человека — Габриэля Пери. Мы ярко представляли себе, как падает он, сражённый, не допев «Это есть наш последний…», и невольно договаривали за него:
О гибели коммуниста поэт рассказал так, что рассказ этот не повергал в бездейственную печаль, а звал бороться и победить — победить во что бы то ни стало.
Жан-Ришар Блок смолк, присел на кровать, задумался. Взволнованное лицо белело в сумраке номера, глаза требовательно спрашивали: «Ну, как?»
— Да-а, — задумчиво протянул Фадеев. — И кто же это написал?
— Стихи не подписаны. Но я узнаю Арагона.
Это был день, когда я
Фадеев давно уже был знаком с Арагоном. И не по книгам, а лично. Кажется, с того дня, когда оба они, как делегаты, заседали на Международном конгрессе писателей в Харькове в 1930 г. Он рассказал нам о его юношеских увлечениях дадаизмом, сюрреализмом и о том, как вступление в компартию открыло для поэта новый мир, открыло Арагону настоящую Францию, о чём сам он впоследствии написал так проникновенно:
Говорил нам Фадеев и о том, что Арагон — давний друг Советского Союза, что он написал взволнованную поэму «Красный фронт», посвящённую пашей стране, написал книгу стихов «Ура, Урал!», в которой этот зоркий наблюдатель с горячей симпатией к советским людям — строителям социализма рассказал о своём путешествии, о социалистической земле. Творчество Арагона было Фадееву известно так досконально, что какие-то его стихи он в этот вечер даже процитировал по памяти. И всё же, когда мы вышли из холодной, затаившейся за чёрными бумажными шторами гостиницы в морозный туман улицы, который в этот вечер почудился нам маскировочной дымовой завесой, Александр Александрович, прервав какой-то разговор, вдруг сказал:
— А ведь я, братцы, до сих пор не знал Арагона до дна!
Признаюсь, слова эти до конца поймёшь, лишь когда сам познакомишься с поэтом. Разговариваешь с этим высоким, вежливым, изящным человеком, улыбка которого выражает внимание и доброжелательность, и нипочём не придёт в голову, что это тот самый Арагон, который в ранней юности воевал вместе с французской армией в первую мировую войну, что это знаменитый поэт Арагон, который вот уже четвёртое десятилетие с непоколебимой стойкостью и страстностью защищает во Франции идеи коммунизма, бесстрашный подпольщик Арагон, чьи песни пели в маки́ французские патриоты, что это — мужественный, бесстрашный, прямой Арагон, которого так люто ненавидят его идейные противники, Арагон, которого любят, которого знают, которым гордятся французские рабочие, да и пролетарские читатели всего мира.
И лирика Арагона, и его эпопея «Реальный мир», и публицистика поражают сочетанием мужества и нежности, непосредственностью восприятия, той верой и мудростью, которую подлинно реалистическое искусство черпает в глубоком знании и понимании народной жизни.
Есть французы, которых легко представить себе с цветком в петлице. Таков Арагон. Но в петлице у него не цветок, а ленточки боевых орденов, полученных за храбрость, за боевые заслуги, за доблесть и мужество, проявленные во время первой и второй мировых войн, а также во время Сопротивления. Говоря об участии Арагона в Сопротивлении, Морис Торез назвал его «поэтом Родины».
Поэт Родины! Может ли быть для настоящего коммуниста более высокая награда! И Арагон, являющийся во Франции глашатаем всего передового, борцом за возрождение её недавнего величия, это имя вполне заслужил.
В дни, когда мировая реакция развёртывала свой очередной и особенно яростный поход против коммунистов Франции, мне довелось встретить Арагона в Париже. Да простит читатель тривиальное сравнение, но мне в эту минуту показалось, что я попал на передовую позицию, и как раз в точку намеченного врагом прорыва, на которой был сосредоточен особенно яростный огонь. Изо дня в день со страниц буржуазных газет разных направлений обрушивался на коммунистических литераторов Франции и прежде всего на Арагона дождь брани. Была тут и беглая стрельба карикатурами и увесистые фугаски статей за именитыми подписями. Но больше всего было, конечно, химических бомб, распространяющих отвратительную вонь клеветы, лжи, мелких инсинуаций.
Арагон был и тут таким, какими когда-то бывали солдаты на атакуемой со всех сторон высотке, — взволнованным, подвижным, но внутренне подтянутым, собранным, боеспособным, отважным, уверенным в победе. Мы всю ночь бродили с ним по Парижу, карабкались по узким уличкам на вершину Монмартра, под утро зашли в ночной кабачок, где за стаканом вина, навалившись локтями на стойку, отдыхали шофёры, грузчики, разносчики ночных телеграмм. Чувствовалось, что Арагон очень устал. Но он был твёрд. Он отдыхал за тихой беседой об общих друзьях по борьбе за мир, по литературе. Он знал, что завтра будут новые яростные атаки, что ему, как солдату, находящемуся на направлении главного удара, придётся снова и снова контратаковать, — и он был уверен в своих силах и в силе правды идей, которые он защищает, этот поэт Родины. Уверен в победе.
За дверью кабачка тихо гудел ночной Париж. Кто-то из шофёров у стойки громко ругал авантюру, затеянную правительством в Алжире. Арагон с мальчишеской улыбкой прислушивался к сердитым словам этого простого француза. Чувствовалось, что ему страшно интересно знать, что думает этот незнакомый хриплоголосый парень в берете. А я смотрел на самого Арагона и в свою очередь думал, что именно такой вот влюблённый в свой народ человек мог написать поэму «Та, что прекраснее слёз», поэму о Франции, прекрасной, вечной, поэму о Париже демократов, Париже коммунаров, который никогда не покорится врагу, который, когда у него отнимают оружие, берётся за булыжник, который, когда его предают, восстаёт и борется, не щадя ни сил, ни жизни, за своё освобождение.