Луанн Райс – Песчаные замки (страница 50)

— Зачем тебе их видеть?

— Чтобы понять, о чем думаешь.

— Думаю, бывает ли на этом свете крепкий союз между двумя людьми.

— Том…

— И думаю, что надо сообщить в полицию. Не знаю, угроза это или крик о помощи, но мне не нравится.

— Не надо сообщать. Сами разберемся.

Он бросил на нее долгий холодный взгляд, который она уловила даже сквозь пряди волос.

— А вдруг тем временем что-нибудь произойдет? Кто-нибудь пострадает, совершит что-то опасное? Из-за разбитой любви.

— Кто?

— Выбирай по номерам из списка, — предложил он.

— Откуда столь язвительный тон?

— Знаю, я здесь просто смотритель, но считаю себя ответственным за порядок на всей территории. Знаю, что должен делать, сестра, и сделаю.

Она не ответила.

Том вышел из грота, она не оглянулась. Мысленно видела, как он качает головой, даже теперь после стольких лет сердясь на нее за несбывшиеся надежды. Догадывается ли, что ей тоже хотелось, чтобы они сбылись? Одна Хонор знает почти всю историю, хоть и не до конца. Берни торопливо вышла, решив ее найти. Надо поговорить с подругой.

Она взобралась на холм, побежала в развевавшихся одеждах и плате к капелле, вспоминая слова Тома о людях, страдающих от разбитой любви. Две юные послушницы по-прежнему молились у алтаря, но кроме них никого в церкви не было. Хонор исчезла.

Хонор не знала, с чего начать. Столько хотела сказать Богу, а полчаса просидела с пустой головой и пылающим сердцем. Она была счастливым ребенком, удачливой девушкой, женщиной. Вышла за любимого, родила ему троих дочерей. Одаренные талантом, они вдохновляли, подстегивали друг друга, умудряясь сохранять страсть в повседневной жизни.

А потом все рухнуло. Буквально — они долго и медленно катились вниз по льду, и вдруг сорвались в пропасть. Видя Джона искрящимся, увлеченным жизнью и миром, рискующим в искусстве и в жизни, она чувствовала себя совсем пропащей. В ее последних картинах выплеснулась вся радость и боль, пережитая в семейной жизни: любовь к мужу, мысли о нем, страхи за него, даже за саму его жизнь, счастливые встречи дома по его возвращении, и, наконец, раздумья, увидятся ли они еще когда-нибудь.

В чудесные последние дни Хонор вновь ощутила в себе творческое горение. Изображение Баллинкасла — лучшая в ее жизни работа. Во многом благодаря лабиринту Джона и, конечно, ему самому. Его произведение неожиданно оказалось прочным, основательным, буквально укоренившись в песке на их собственном берегу. А ее картина вдруг воспарила, вернувшись в Ирландию, в темные, потайные глубины души.

Прошлой ночью, лежа одна в постели, слушая крики чаек в гнездовье на другом берегу пролива, Хонор вдруг почувствовала, как что-то щелкнуло у нее внутри, и все встало на место. Она прозрела. Винила Джона в безрассудстве Реджис, в ирландской трагедии, в намеченной свадьбе дочери, в несчастном случае с Агнес, во всем… но больше всего, конечно, в том, что он оставлял ее в одиночестве.

Идя через виноградник к берегу, Хонор остановилась, нарвала луговых цветов, растущих вдоль стены. Продолжая путь, заметила Агнес с Бренданом, сидевших на траве под большим дубом с бумагой и красками. Хотела остановиться, заговорить с ними, но помешало более срочное дело.

Выйдя на береговой откос, увидела внизу Джона, который, присев на корточки в центре лабиринта, раскладывал мелкие камни. На бревне топляка улеглась Сесла. Когда-то она была диким бродячим котенком, теперь смотрела на него взглядом, полным любви. Хонор постояла под ветром, сдувавшим с лица волосы, глубоко вдохнула и пошла по песку к мужу.

Джон удивленно поднял глаза. Издали он казался спокойным, задумчивым, но вблизи она увидела в его глазах беспредельную боль.

— Это тебе, — протянула Хонор луговые цветы.

— За что?

— За то, что ты раньше принес мне цветы, и я очень обрадовалась. Хочу сделать для тебя то же самое.

— Спасибо, — кивнул он без улыбки, принимая букетик.

— Прости за вчерашний вечер, — вымолвила она.

— И ты меня прости.

— Тебе не за что извиняться. Ты не виноват… никто не виноват. Девочки тебя очень любят. Все на свой лад стараются быть на тебя похожими. Агнес фотографирует, Сес начала лепить из глины, Реджис…

— Знаю, — сказал Джон.

— Ральф Дрейк вел себя безобразно. А она кричала: «Не троньте моего отца!..» При всей ее дикости я никогда ее такой не видела. Почему она так среагировала?

Он опять наклонился, положил цветы рядом, медленно перебирая камни, раскладывая на песке. Она увидела, что у него дрожат руки.

— Джон! Ты знаешь?

— Ей не хотелось видеть меня униженным, — вымолвил он. — Оставим это, Хонор.

Она пристально смотрела на него сверху вниз. На таком расстоянии лабиринт представлял собой просто ряды камней, лучами расходившиеся от пустого центра.

— Жарко, — заметила она. — Не надо бы тебе работать на солнце.

Присела рядом, осторожно потянулась к его руке. Вчера вечером в темноте они держались за руки, он нес ее по лесу. Тяжелые годы растаяли, она позволила себе вновь почувствовать любовь. Страшно желала вернуть ее. Джон отдернул дрогнувшую руку.

— Хонор…

— Извини за вчерашнее, — повторила она.

— Не извиняйся, — хрипло выдавил он.

— Я была абсолютно растеряна, — объясняла она, ошеломленная его тоном. — Хотела только увести ее домой, от людей. Не должна была тебя винить, не должна была оставлять тебя там. Так разволновалась, расстроилась, что забыла о твоем возвращении.

— Они вели себя грубо, — холодно проговорил он. — Я мог бы пережить без проблем, но ты, девочки, Реджис, страдали… вот что меня убивает.

— Ужасней всего это именно для тебя, Джон, — возразила она.

Он отрицательно покачал головой.

Тело его на солнце покрылось загаром. Опустив глаза, Хонор увидела плохо залеченный шрам на ребрах под локтем, погладила пальцем. Он вздрогнул.

— Это ты в тюрьме получил?

Он схватил ее за обе руки, посмотрел прямо в глаза.

— С тюрьмой покончено. Теперь я свободен. Понятно? Не ты меня туда посадила, ты ни в чем не виновата. Поэтому больше не смотри на меня таким взглядом, Хонор. Избавься от чувства вины, не упрекай себя.

— Я перестала тебя навещать, — прошептала она, охваченная горестной волной.

— Не важно. Знаешь, что мне помогало там выжить все эти годы?

Она затрясла головой со жгучими слезами на глазах.

Он прижался губами к ее уху и совсем тихо шепнул, как легчайший ветерок:

— Ты.

— Но ведь меня там не было. Я с тобой вообще не была. Увезла девочек, не позволяла им с тобой видеться…

— Не имеет значения, — повторил он. — Ты для них же старалась, хотела, как лучше. Я мечтал, чтобы ты была им как раз такой матерью. Но ты все равно оставалась со мной. Каждую минуту.

— Я не смогла тебя защитить, — прорыдала она, содрогаясь.

— Хонор, — сказал он, — разве ты еще не поняла, даже сейчас? Никто никого защитить не способен. Можно только любить и немножечко верить.

— Я потеряла веру шесть лет назад, — всхлипнула она.

Джон не ответил. Ей хорошо известно, что он тоже потерял веру. Даже нет нужды признаваться — это читается в его жестком взгляде.

— Я не останусь.

— Что ты говоришь? — взглянула на него Хонор.

— Не стану больше подвергать тебя и девочек таким испытаниям. Том поможет где-нибудь устроиться. Например, в Канаде. Я знаю, что смогу там работать. Сообщу адрес, девочки будут ко мне приезжать, когда захотят.

— Но нам вовсе не этого хочется, — возразила она, чувствуя, как тепло уходит из тела. Джон принял решение, это видно по его позе, по тому, как он стоит спиной к ней, глядя в море.

Начинался прилив, первые мелкие волны накатывались на плотно утрамбованный песок, где они стояли. Мелкая рябь, прозрачная, как целлофан, плескалась у щиколоток.

И тут они услышали гулкий топот по слежавшемуся песку, оглянулись, увидели летевшую по берегу Сес, которая размахивала руками и белым листком бумаги.