Лу Андреас-Саломе – Прожитое и пережитое. Родинка (страница 55)

Она вздохнула.

— Каждый думает, что любить по-настоящему можно только так, как любит он. Как видишь, я тоже так думала. Во многом Виталий походил на своего отца — я хочу сказать, не умом, а сердцем, — и я подумала: он и любить будет точно так же. И все же у Сергея, отца Виталия, запросы были выше, Ксения бы его не удовлетворила! — непринужденно закончила она и взяла с тумбочки рядом с диваном портрет в лазуритовой рамке.

— Смотри, вот таким был мой Сергей. Первый, кто стал называть меня не Ирен, а Аринушкой. Сначала мне казалось: так зовут только крестьянок! Потом я поняла — нет, это прекрасное имя, его дают самому заветному. Не станешь же зенице ока своего говорить «Ирен»! Все во мне, самое маленькое и самое большое, без разбора, любовь Сергея звала «Аринушкой».

С портретом в руке я подошла к окну. Сходство с Виталием бросалось в глаза. Те же чуть размытые черты лица, та же слегка выпяченная верхняя губа. Те же темные, низкие, прямые брови. Роста Сергей был, похоже, более солидного.

Мимо окон проходила Ксения. Медленно, обняв руками затылок и подняв лицо вверх, словно подставляя его солнечным лучам. И почти сразу же вбежала к нам и остановилась, прислонившись к двери.

— Бабушка… как все странно… Бабушка, святые не обидятся на меня, что я их все время пугаю?.. Я не хочу умирать.

Бабушка очень медленно поднялась с дивана. Тяжелыми шагами она приблизилась к своей невестке, которую я невольно обняла за талию.

— Господь благословил тебя — это тебя напугало. Не смерти твоей хочет он, а новой жизни через тебя. Тебя ждут страдания: такова воля его. Но он не оставит тебя, — совершенно будничным тоном сказала бабушка.

Гнездо

Однажды ночную тишину внезапно прорезал протяжный, радостный вой собаки. Затем все стихло. Но радость, прозвучавшая в нем, почему-то очаровала мое сердце: ничего не понимая и не пытаясь понять, я снова погрузилась в сон, как в праздник, — с широко раскрытой душой, сквозь которую проплывали огни и звуки и, казалось, что-то праздновали; радость по этому поводу прорвалась даже в вое животного.

Гораздо позднее обычного вышла я из нашей разделенной надвое комнаты, даже возня рано поднявшейся Хедвиг не могла меня разбудить.

Однако в столовой никого не было. На столе стояло несколько приборов, один из них неиспользованный. Но окна были наконец и здесь широко распахнуты. Снаружи под окнами дети Димитрия под затянутым серыми тучами небом играли в городки, и каждый старался выбить деревянной битой установленную фигуру.

Петруша, казалось, был не особенно увлечен этим занятием, ликующий же голос Дити — таким я его еще никогда не слышала — проникал в мою комнату. Я высунулась из окна, увидела его личико и поняла: приехал Виталий.

— Приехал Виталий! — крикнула подошедшая Хедвиг, тоже вся свежая и радостная. — Ночью. Чтобы не будить Ксению, спал внизу, рядом с нами, в шафраново-желтом зале. С ним еще никто не говорил, он сразу уехал с людьми на сенокос. Как бы не пошел дождь!

Хедвиг схватила со стола связку ключей и исчезла, крикнув уже в дверях:

— Бабушка принимает! Иди к ней! У нее радость!

В зале бабушки не было; я постучала в ее спальню, последнюю комнату в переднем ряду.

Она и в самом деле была еще в постели. Правда, постель эта была близкой родственницей штофного дивана, что стоял между кафельными печами, и напоминала трон. Под высоким балдахином, с которого свисало множество шнурков и кистей, кровать властно занимала всю середину комнаты. Низенький чайный столик, с посудой на нем, был пододвинут вплотную к постели; чуть в стороне располагался огромный господский письменный стол, заставленный всякой всячиной; рядом с ним молча ждала старая экономка.

Бабушка что-то считала вслух, пользуясь счетами, еще и сегодня широко распространенными в России. Ее пухленькая ручка быстро летала над костяшками, делала заметки, а в промежутках хватала короткую догоравшую сигаретку, пепел с которой сыпался то рядом с чайным стаканом, то на счеты, то на постель.

— Мисс Мейбл, please, свечу! — крикнула она, безуспешно пытаясь разобрать свои же собственные ряды цифр, и так близко придвинула горящую свечу к лорнету и заметкам, что на них капал воск.

Когда англичанка в бесшумных войлочных туфлях выскользнула из комнаты, бабушка протянула мне руку.

— Доброе утро, милая, как славно, что ты пришла! По утрам ко мне часто приходила Евдоксия, дочь. Садись на кровать, будь Евдоксией.

Я засмеялась и присела рядом с ней.

— С удовольствием побуду Евдоксией, но лучше вставайте, бабушка, ведь на улице в тысячу раз лучше, чем здесь.

Она пренебрежительно махнула рукой и поудобнее устроилась в своем утреннем платье-мантии из белой шерсти, которое маю чем отличалось от ее рясоподобных дневных одеяний.

— Последняя новость: приехал Виталий! — сообщила и она. — Я слышала, как он появился, мой сон чуток. Знаю, кто в доме спит, кто нет. Хорошо знать, что он снова здесь. Вообще знать; долго он в отъезде не будет, обязательно вернется… Да, этого тебе не понять, ты не ждала, подобно мне, годы и годы. Его великое возвращение все еще живет в моей душе… накладывает свой отпечаток на каждое маленькое возвращение. Человек никогда не устает праздновать свои победы.

Она так бережно прикурила от догоревшей сигареты новую, словно поставила себе целью сэкономить спичку.

Ее слова, вначале тронувшие меня, затем вызвали во мне неприязнь. Я быстро возразила:

— Нет, понять я могу хотя бы уже потому, что тогда я жалела Виталия. Он отказался от всего, что было ему дорого, даже от той жизни, которой хотел жить. Ему надо было здесь справиться со всем этим, не спорю! Но это была его победа, продиктованная убеждением: никто не должен подчинить его себе.

Наверно, было жестоко касаться этой темы, но бабушка, похоже, не обиделась. Она взглянула на меня чуть исподлобья — ее давняя привычка:

— Его победа, говоришь, а не моя? Ну о чем тут спорить? Результат тот же. Мать ли, сын ли… Слушай, как все было.

Сижу я вечером одна в зале, при нескольких свечах. Сижу, сложа руки, — я часто так делаю из-за боли в глазах, — а за окном воет осенний ветер. Воет так сильно, что заглушает остальные звуки… Мне плохо одной, я иду в молельню, к своему Богу. Слышны шаги, кто-то входит в столовую, останавливается. Я стою на коленях, отвернувшись. Долго тянется молчание. Потом кто-то говорит. «Мама, — говорит он, — встань. Хватит, хватит. Ты услышана…»

Увлекшись, бабушка протягивает руку в белой утренней мантии сперва в сторону ближайшего шкафа.

— Вон там стоял он. А я — здесь. Лицом к лицу. Впервые после многих лет. Стоим, как два врага… Когда он был маленький, я заставляла его кланяться в этой самой молельне, прижимала лбом к полу. А он вырос и сам согнул меня, вырвался… дважды убегал от меня. Теперь мы стояли друг против друга выпрямившись, оба… Вслух никто не спросил: «Кто здесь хозяин?» Ах, Марго, голубушка! Разве мы не одно с ним?.. Мать ли, сын ли — боролся один и тот же человек…

И я снова забыла о том, что меня только что отталкивала А все слушала… слушала… Но вернулась англичанка.

— Иди, найди сына! — сказала мне бабушка. — Сидит, должно быть, в своей мансарде. Скажи ему: «Хватит нежностей, иди к матери».

Дверь, что напротив спальни бабушки, вела наверх. Обе кровати в задней комнате были не разобраны, но одна, смятая, говорила о том, что на ней спали. Кое-какие вещи Виталия лежали в образцовом порядке в шафраново-желтой комнате, предназначенной для прибывающих гостей.

В этом конце коридора, противоположном входу в дом, узкая деревянная лестница ведет наверх, в надстройку.

Наверху — вид чердачного помещения, комнаты с наклонными стенами. Сбоку открылась одна из дверей, в комнате — натюрморте самоваром и чайным прибором; оттуда вышли пять-шесть человек в болотных сапогах и крестьянских рубахах. Я не сразу поняла, что один из них, в кумачово-красной рубахе с поясом, — Виталий.

У него была короткая темная бородка, волосы на голове коротко подстрижены, как у Дити; раньше он носил длинные волосы, бородка только пробивалась, и эта перемена полностью изменила его, не стало видно рта, по которому я всегда его узнавала.

— Марго! Маргоша! Муся! — раскинув в стороны руки, ом стоял, пока его друзья, стуча сапогами, спускались по скрипучей лестнице. — Ксения! — громко крикнул он, и та выскочила из средней двери, что напротив лестницы. — Погляди-ка, это она — Марго, Муся!

— Наслышана о ней от тебя, — со смехом сказала она — Марго здесь уже три дня.

— И ты разместила ее в нашем «гнезде»? — спросил Виталий, все еще держа меня за руки.

— Нет! — виновато ответила Ксения. — Нет, я забыла! Входи, Марго, мужчины как раз ушли, часто они заполняют собой все пространство, об этом внизу и не догадываются. Тогда не свободна даже комната, где они складывают свои книги и вещи. Ах, у Виталия так много друзей.

Мы вошли в среднее помещение, которое и было собственно мансардой. Оно было обито искусно обструганными сосновыми досками

Несколько столов, крестьянских сундуков, плетеных ивовых стульев, полка с книгами, разные охотничьи и рыболовные принадлежности, русская цитра, балалайка — все это бросалось в глаза. И широкая супружеская кровать, даже не кровать, а устроенное на низкой деревянной станине ложе, перед которым были разостланы волчьи шкуры.