Лоя Гессаль – Муравейник. Дилогия (страница 4)

Хотя папа и не был мне родным, я все равно его любила. К моему рождению они с мамой уже были в браке. И если бы бабушка все время не напоминала мне о том, что в нас с отцом течет разная кровь, – я бы об этом и не узнала. Ее слова я старалась пропускать мимо ушей, они казались мне крайне несправедливыми. А в стычки между бабушкой и родителями я не вмешивалась. Родом мой папа был из деревни в Ленинградской области. После школы он уехал на заработки в Ленинград, где и познакомился с моей мамой.

Конечно, я не знала причин алкогольной зависимости моих родителей. Но была уверена, что пришли они к этому не от счастливой жизни. Думаю, так люди проявляют слабость, не находят другого выхода, выбирают для себя самый легкий путь. Зачем решать проблемы, если можно заливать их стаканами водки с утра до ночи, размывая тем самым границы реального и выдуманного мира. Конечно, мамина и папина пагубная привычка наложила отпечаток и на меня – ребенка.

Помню, как в пять лет я играла с отцом в прятки. Сначала он несколько раз искал и находил меня, а когда наступала его очередь прятаться, поиски занимали не менее часа. Папа просто уходил по своим делам на улицу, а спустя время возвращался. Я все старалась понять, куда он так хорошо прячется, пока однажды не наткнулась на входящего в дверь коммуналки отца, который, конечно, был в куртке и грязных сапогах.

С ним же мы часто ели мороженое в ближайшем кафе, и один раз отчим накормил меня шариками с коньяком, потому что перепутал пиалы, выставляя купленный десерт на стол. После этого недоразумения я спала до вечера. А когда проснулась, отец курил одну из своих папирос. Я спросила: «Что это?» Недолго думая, он предложил мне попробовать и протянул новенькую бумажную трубочку, наполненную табаком. Я вставила ее в рот так же, как это делал папа, и принялась втягивать в себя воздух.

– Чтобы раз и навсегда желание делать это вновь у тебя пропало! – заявил отец, улыбнулся и поднес огонь к моей папиросе. Затянувшись один раз, я наглоталась отвратительного на вкус густого дыма и начала кашлять. Затем вернула папе мерзкий подарок, схватила со стола кувшин с водой и взахлеб выпила все до последней капли. Действительно, долгое время пробовать эту гадость вновь желания у меня не возникало.

Моя мама чудила по-своему: то забывала сварить обед, то приглашала в гости всяких бродяг. А однажды мы с ней гуляли, и вдруг нас окликнула какая-то нищенка – одна из тех, что сидят в переходах с табличкой в руках и просят денег у прохожих. Сначала мама ее не признала, а потом заулыбалась.

– Милая моя, что с тобой случилось? Неужто бедствуешь, собирая денег на кусок хлеба? – поинтересовалась она у знакомой.

– Черт с тобой! – захохотала нищенка. – Знаешь, сколько на этом можно заработать?! Главное, одеться победнее и табличку жалостливую написать. А если у церкви какой-нибудь получится обосноваться – совсем хорошо. Сама попробуй!

– Интересно! Возьму на заметку, – ответила ей мама.

Очень надеюсь, что она так и не воспользовалась советом нищенки.

Конечно, приятные воспоминания о моих родителях тоже есть. Ведь не может же быть в человеке только одна сторона: черная или белая. Как правило, все гармонично сочетается. Да и бабушка учила меня находить хорошее даже в самом плохом.

– Благодари человека за все, и будет тебе радость! – говорила она.

Хорошо, что я много не рассказывала ей о своей «счастливой» жизни. А то у бабули случился бы инфаркт уже тогда.

В любом случае к советам бабушки я прислушивалась, да и родителей своих любила, какими бы они ни были. Так папе я благодарна за то, что научил меня играть в шахматы, кататься на велосипеде и писать прописью. Внимание, все это я делала уже в пять лет!

Мама познакомила меня со всякими женскими штучками. Именно среди ее вещей я впервые увидела: капроновые чулки, красную помаду, огромные клипсы для ушей и стеклянный флакончик парфюма с резким запахом. В детстве я очень любила надевать это все на себя, включать кассету в магнитофоне и танцевать, активно виляя попой. Одной из моих любимых песен была «Ксюша» в плюшевой юбке и с русой косой. Я всегда мечтала отпустить себе длинные волосы, но мама подстригала мне их лет до шести «под горшок».

Конечно, я любила и уважала своих родителей, ведь родственников не выбирают. Так что деваться было некуда. Да простят меня мои предки, но, если бы потребовалось описать их парой слов, получилось бы следующее: «Папа – рукастый алкоголик, мама – эгоистичная истеричка».

Как и большинство детей 60–70-х годов, сами они стали родителями рано. Ну чему можно научить ребенка, если ты и сам еще дитя? Нагулялись бы сначала, выучились, разобрались в себе… А так – «тяп-ляп», как получалось, так и воспитали.

Хотя, надо сказать, мои родители очень старались выполнять роль образцово-показательной семьи. Особенно если мы принимали дома гостей или сами выбирались на какой-нибудь праздник.

Мой отчим всегда производил на окружающих впечатление умного, спокойного и уравновешенного человека: читал, играл в шахматы, работал на заводе, мог починить что угодно, а многое вообще делал своими руками, пока в его жизни не появился алкоголь. Он пристрастился к нему так, что потерял почти все.

Огромным минусом было и то, что со временем запои папы стали затяжными. Я перестала чувствовать от отца заинтересованность в своей жизни – не получала должного внимания, которое было мне так нужно. Да что уж говорить, папа даже не знал, сколько мне лет, и постоянно задавал глупые вопросы, вроде: «Ты что, уже в школу ходишь? А читать умеешь?» Я всегда с грустью вспоминала, как мы раньше просто гуляли с ним на детской площадке и раз в неделю выбирались на природу всей семьей. Со временем мне стало казаться, что все это было так давно.

Мама была красивой и общительной, прилежно училась в школе, обожала цветы и музыку. Но в семейной жизни она часто орала, злилась и закатывала скандалы. Кроме того, считала себя самой умной и правильной. Если, общаясь с ней, вы не знали бы чего-то из того, что знает она, – клеймо самого тупого человека в мире вам было бы обеспечено. И совершенно неважно, играли ли вы когда-либо на пианино, читали ли ту или иную книгу, изучали ли иностранные языки. Все, в чем она являлась спецом, априори должно было быть знакомо и вам. В противном случае пиши «про-па-ло». Возможно, ей доставляло удовольствие самоутверждаться за счет других, публично их унижая? Не знаю. Но то, что мне – ребенку, непосильно было стоять с ней на одном уровне, очевидно любому. Так что роль полнейшей дуры в ее глазах была моей с рождения.

Мало того, любые мои успехи и достижения воспринимались обоими родителями примерно так:

– Получила пятерку? Задание было легким.

– Справилась только ты? Оказывается, все твои одноклассники – тупицы.

– Выиграла соревнование? Повезло.

Неудивительно, что к моим семи годам мы превратились в сожителей. Доверие между нами пропало, как и мое желание что-то рассказывать родителям о себе.

Но самым удручающим был даже не город и не разваливающиеся семейные отношения, а район, в котором находился наш дом. Наркоманы, алкоголики, маньяки и педофилы встречались тут на каждом шагу. Гуляешь себе такой спокойненько в парке, навстречу идет мужчина в плаще и шляпе, подходит ближе, и вот наши глаза встречаются, плащ распахивается, а там – его обнаженные гениталии во всей красе. Похожие истории случались со мной настолько часто, что я даже перестала им удивляться, пугаться их и просто обращать на них внимание.

Здесь я пошла в школу. Кстати, попала в ту группу «счастливчиков», которые не перепрыгнули четвертый класс. Из-за этого сидела за партой одиннадцать лет вместо десяти. Учиться было не сложно, так как писала прописью я благодаря папе, а считать и читать стала после мучительных уроков с мамой. Никогда не забуду разбросанные по полу деревянные кубики с буквами, море своих слез, а также крики и фразы матери, вроде:

– Ты же не тупая! Эти два слога любой дурак сложить может! МА-МА, ПА-ПА – что сложного?!

В середине первого школьного года у меня появилась подруга. До зимы Надя лежала в больнице с желтухой, так что в класс пришла значительно позже остальных детей. Отставая в учебе сама, она еще умудрялась отвлекать других: постоянно болтала и кидала в одноклассников разными записочками. Но было в ней что-то такое простое, дерзкое, открытое и настоящее, что притягивало мое внимание. Наверное, ее смелость, вера в себя и победу добра над злом в мире. К тому же с Надей мы сидели за одной партой. Сама судьба подталкивала нас к дружбе.

Подруга моя была смуглой девчонкой со светло-зелеными глазами, напоминающими мятные леденцы, и прямыми черными волосами, подстриженными под каре, словно по линейке. Такой же ровной была и ее челка, но пряди той не лежали на месте и все время торчали в разные стороны. Одевалась Надя бедно и не всегда опрятно. Иногда на ее одежде можно было заметить жирные пятна, катышки или дырки. Но в самые плохие дни от подруги пахло кошачьей мочой. Ее мама не могла пройти мимо бездомных животных, и всегда забирала бедолаг на ночлежку, а те, бывало, справляли нужду на Надину одежду.

Как и все дети, мы с подругой часто ссорились и тут же мирились, гуляли дни напролет и попадали в разные передряги. Один раз вообще сдали в милицию педофила – так достал нас мужик, ежедневно выходивший на балкон своей квартиры в обнаженном виде и манящий нас пальчиком к себе в гости. Мы будто бы приняли одно из его приглашений и направились в сторону подъезда. Но перед этим вызвали милицию, которая и встретила голого мужика на лестничной площадке. Ой, сколько шума было, когда его забирали в участок.