Лоуренс Уотт-Эванс – Корона на троих (страница 6)

К концу этой речи горгорианский капитан уже только мигал, как сова на рой светлячков. Его крохотные глазки перебегали от Людмилы к детям и обратно в безуспешных поисках вдохновения для возражений.

— У.., если они — сыры, то что это такое? — Он коснулся щечки одного младенца и продемонстрировал влажный палец.

— Сыр со слезой.

— Но.., но они выглядят как дети! Глянь, все эти волосенки, нос, глазки и...

— Отличная работа, правда? — Людмила окинула гордым взглядом своих питомцев. — Триумф сыродельческого мастерства. К нам ни разу не поступало рекламаций от богов с тех пор, как мы используем Плачущие Сыры вместо настоящих младенцев. — Она понизила голос и доверительно добавила: — Кстати, строго между нами: иногда там наверху не очень-то соображают.

Испугавшийся богохульства старухи горгорианец осенил себя знаком священного быка. Его голос слегка дрожал, когда он начал нерешительно бормотать:

— Да-а, но.., но.., но они издают какие-то странные звуки.

Людмила вздохнула.

— В процессе сыроварения створаживаемая масса втягивает довольно много воздуха. Сейчас он выходит. Так что нет ничего удивительного.

— Ох.

Неожиданно потерявший полбороды патрульный решительно вклинился в разговор.

— Минутку! — заявил он. — Если они сыры, то чего они вот так крутятся?

Но прежде чем Людмила нашлась, что ответить, капитан зарычал:

— Ну и чудные вопросы ты задаешь! Хочешь, чтобы мы выглядели как куча придурков? Или как зеленые сопляки, никогда не заглядывавшие в честную походную столовку? Скажи мне, пучеглазый девственный постник, ты что, никогда не видал, как движется добрая пища?

— Ну.., буханка, которую мы получили на прошлой неделе, чуть-чуть не смылась, пока ее ели.

— У нее отовсюду торчали ножки, — добавил один из патрульных. — Из дырочек.

— Вот видите! — торжествующе воскликнул капитан. — И если даже мы привыкли есть все, что движется по столу, представьте, до чего могли додуматься эти высокорожденные гидрики! Чего там, я собственными ушами слышал, что им подавали рагу из цыплячьих шей, которые сами выползали из тарелки. А мы в ту пору еще скакали по Плато Лишайников, питаясь супом из бычьих хвостов.

Полубородый горгорианец задумался, но от дальнейших комментариев воздержался. Он рискнул взглянуть на сыры поближе и задохнулся от мощного аромата, перебивающего даже его собственный.

— Ага! — воскликнул он, отступая назад и пытаясь провентилировать легкие. — Вот это да! Настоящие сыры.

— Я же говорил, — победно заключил капитан и повернулся к Людмиле: — Ступай, бабуля, неси свои плачущие сыры куда назначено. Судя по звукам и запахам, они уже почти дозрели.

— Всегда приятно иметь дело с настоящим мужчиной. — Людмила сделала реверанс и не спеша заковыляла прочь.

В действительности она просто не могла идти быстро. Таскаться с корзиной, полной детей, это вам не скакать аллюром три креста. Особенно если дети вопят и нуждаются в смене пеленок. Людмила с горечью отметила, что потеряла кучу времени из-за горгорианского патруля. Все ее замыслы полетели к черту. По плану, который они разработали с королевой Артемизией, старуха должна была провести первую ночь в доме своей дальней родственницы Говены, чья лояльность Старому Порядку не подлежала сомнению. А теперь получалось, что Людмиле не добраться засветло до заготовленной надежной гавани. В горах темнеет раньше. Тени вдоль дороги уже сливались с сумерками.

Людмила поцокала языком и громко сказала:

— Толку нет, я думаю. Мы должны перебиться как сможем, мои куколки, а до дома Говены дойдем завтра утром. Где-то поблизости есть селение Вонючие Ягоды, попробуем-ка его отыскать.

Она продолжала подниматься в гору. Дорога скоро превратилась в плохо утоптанную тропу, а тропа постепенно стала грязной и узкой полоской.

— Странно, — сказала Людмила, тяжело дыша на крутом подъеме. — Я не помню, чтобы дорога в Вонючие Ягоды была такой скверной, а уж мне ли не знать! Я забегала туда еще девчонкой, всего-то пару-тройку лет назад. — Ее сознание не угнетала разница между понятиями «годы» и «десятилетия», а деток не волновало, насколько старуха перевирает свой возраст. Они проголодались и устали выступать в качестве молочнокислых продуктов. Людмила хотела успокоить их с помощью мокрой сахарной тряпочки, но, пошарив на дне корзинки, обнаружила, что утешающая соска исчезла. Наверное, выпала во время недавней схватки с горгорианцем. Детей не волновали оправдания, инфанты имели прекрасные легкие и беспрерывно орали.

— О Боже, Боже, — бормотала старая нянька, всматриваясь в сгущавшиеся сумерки глазами, которые плохо видели и при солнце. — Уж не свет ли это я вижу? Похоже, мы ближе к Вонючим Ягодам, чем мне казалось. Сейчас, сейчас, мои куколки, — мягко убеждала она плачущих детей. — Скоро мы придем на отдых в прекрасное тепленькое местечко со всеми удобствами. Гляньте, мои хорошие, вон свет фонарика над дверью деревенской таверны. А дальше — дверь в кузню, я прекрасно помню ее, и.., опа!

Людмила споткнулась о мирно дремавшую овцу. Корзина отлетела в сторону, и голодный плач сменился криками восторга, когда дети обнаружили, что рождены не только ползать. Приземлились они недалеко: в высокой траве лучшего пастбища с этой стороны столицы. Кроме того, корзина плюхнулась в середине отары жирных пушистых овец. Животные вскочили на ноги и, блея от ужаса, помчались прочь. Просто чудо, что бедных младенцев не затоптали.

— О Боже, — сказала Людмила. И ворчливо добавила: — Дети, немедленно идите обратно. — К этому времени стало совсем темно. Луна еще не взошла. А дети были такими же голодными и мокрыми, но недавнее приключение немного развеселило их. Теперь они лежали в траве тихо и только почмокивали, мечтая о подобных полетах в будущем.

Бедная Людмила шарила вокруг, но ничего не видела. А огонек, который показался ей фонарем над таверной в селении Вонючие Ягоды, неожиданно начал приближаться. Для фонаря таверны это было довольно странно. Оставалось только одно объяснение.

— Черная магия! — завопила Людмила. — Души бедных чародеев, жестоко убитых королем Гуджем, алчут крови живых! Пожалуйста, о, пожалуйста, не трогайте моих деток!

— Хо! — раздалось совсем нечародейское сопение. — Я хочу знать, что это за проклятущая... Людмила?

Свет пастушьего фонаря выхватил из темноты старое загорелое морщинистое лицо. В седой бороде торчала солома. Королевская нянька не видела его уже.., не важно сколько лет.

— Одо? — выдохнула она, прижав руки к увядшей груди.

Некоторое время спустя, отыскав корзину, Людмила поменяла детям пеленки и уложила их с двумя бутылочками овечьего молока в углу хижины Одо. Закончив дела, она вернулась к рахитичному столу, где старый пастух еще пожирал свой ужин, состоящий из хлеба, сыра и диких луковиц. Кучи диких луковиц.

— Я так и не понял, откуда ты взяла детей, — заметил Одо с набитым ртом. — Когда ты ушла из Вонючих Ягод, ты не была беременной. По крайней мере от меня.

— Ну, не из-за того, что ты не старался. — Людмила поудобнее расположилась рядом с ним на единственной лавке. — Это произошло немного позже, — сказала она застенчиво. — Это случается.

Одо скептически оглядел старуху.

— Так они твои, что ли?

— Может, и мои, — ответила Людмила. — А может, и нет. Думай как хочешь и будешь прав. Или ошибешься.

— Ага. — Одо пережевывал следующую луковицу. — Так ты еще.., как овечка?

— А у тебя до сих пор самая большая пастушья дубинка во всех Фраксинельских горах?

Одо посмотрел в угол, где стояли орудия пастушеского труда.

— Не знаю, — честно признался он. — Я мог бы померить.

Людмила похлопала его по руке.

— Я вижу, ты совсем не изменился.

— Не правда, — обиделся Одо. — Я меняю рубаху каждый год на праздник Прунеллы, как всякий хороший пастух. И я меняю свои малые вещи раз в три луны, если погода позволяет и...

— Я имела в виду, — Людмила тихонько пододвинулась ближе, и ее бедро потерлось о его ногу — так пара палочек трением добывает огонь, — что ты все еще тот самый Одо, которого я знала девчушкой-былинкой. — Она откинула в сторону прядь рыже-седых волос старого пастуха и пощекотала ему мочку уха языком. — Помнишь?

Одо нахмурился.

— Девчушкой были.., были.., бли.., ох, мои ягнятки и мазь от лишаев!

Несмотря на возраст, и Одо, и Людмиле лучше удавалась деятельность, чем воспоминания. С неясным непроизносимым восклицанием старик выпростался из-за стола — со всей проворностью, на какую способен мужчина шестидесяти лет, — и схватил Людмилу в объятия, пахнущие овчиной и диким луком.

Затем отпустил и, охая, схватился за поясницу. Людмила поцокала языком, покачала головой и повела своего давнего дружка к покрытому овечьей шкурой тюфяку.

Согретые, сухие, наевшиеся молока детки мирно спали. Поэтому они пропустили совершенно уникальный общеобразовательный опыт. Они не слышали приглушенных звуков потрескивающих и щелкающих старческих суставов, когда Одо с Людмилой пытались воскресить чувства молодости. Дети не шелохнулись даже тогда, когда Людмила задыхающимся голосом объясняла О до разнообразные методы, освоенные ею на королевской службе. Детки сладко дремали, несмотря на рычание стариков и их быстро возрастающие темпы. И что совсем удивительно — " они смогли спать даже под радостные рулады, которые в завершение вырвались из горла Людмилы. Затем рулады перешли в икоту, бульканье и еле слышный хрип.