Лоуренс Блок – Искатель, 1996 №2 (страница 42)
Первым перестал изображать поваленную статую Колька, самый смелый из нас.
— А что такое феминизм, дедушка?
— Феминизм, Колька, это социализм дурнушек — самая страшная американская зараза.
Дед осмотрел свой кулак, габаритами с коробку от видеокуба.
— Русским дамочкам иногда удается вправить иммунитет, но не американкам. Тут чистая медицина начинается. Маниакальное воспаление мозжечка и все такое. Жуть. А я, честно скажу, не силен в медицине.
Дедушка раскочегарил трубку, а в моей голове искрой проскочила удивительная догадка: вовсе не по американским коммунистам скорбел сегодня дед! Пока я поражался собственному уму, мой старик продолжил.
— Дурацкая, доложу вам, попалась планетка. Деревья пластмассовые, трава из капрона, а где газон износился — каблуки звенели по металлу. В городке ни банка, ни тюрьмы, ни аптеки, ни телефонов. В общем, рай. Вывеску нашел одну-единственную «Салун «Мэрия»». Конечно, никто и никогда не сыщет в галактике города без мэрии и салуна. Но чтобы совместить городское управление с кабаком? Не силен я в американском самоуправлении, но здесь явно была его высшая точка.
К вечеру все там и собрались. Джейн колонисты называли мэром. Она хлопотала за стойкой. Белокурые волосы, клетчатая мужская рубашка, как на мраморной Венере, плотно сидящая юбка. Красавица! Она и не думала играть в незамечалки. Усадила рядом, поднесла стаканчик, улыбнулась. От ее удивительной улыбки, как от хорошей музыки, становилось почему-то жалко себя.
Вдруг на глаза попался сидящий в кресле старик. У него были явные нелады с ногами. То, что надо! Я включил все лампы, взял у Джейн клетчатый плед и задрапировал больного ниже пояса. Тот не возражал. Здесь никто не умел спорить. Почти.
Старик и поведал мне историю превращения планеты в аквариум. Началось все с умника, давшего роботам мозги. Колонисты попервах торжествовали — пусть железные чурки строят нам коммунизм, а мы не будем ни пахать, ни сеять, а лишь срывать плоды с щедрого кибернетического древа. Взвалим обузу на стальные плечи! И роботы делали все. Пока не изобрели механизм воспроизводства, и не заполнили недра планеты, не перестроили ее в куб, и не засадили своих создателей в аквариум. Так они стали для людей робогами.
Запомните, мальчишки, никогда и никому не отдавайте нашу тяжкую мужскую ношу работы и воспроизводства!
В молодости мне не нужны были слова, хватало разворота плеч.
— Не думай, Ваня, есть вещь, которую мы делаем своими руками. Мы пошли против самих робогов! — Проницательный старик заулыбался. — Поначалу робоги ломали наши изделия, но мы их собирали снова и снова.
Я оглянулся. За спиной теснился весь городок — физиономии, что чайники.
— И мы победили, Ваня. Смотри!
Старик распахнул шкаф.
Побери меня Большая Комиссия! Никогда не видел такого разнообразия унитазных бачков. Инкрустированные, под малахит, из чистого золота. Проклинал бы себя всю жизнь, не вырази я в тот миг полного восхищения.
— Уверен, в будущем робоги нам позволят делать и унитазы! Только не дожить мне до великого дня…
По небритой щеке сверкнула слеза.
— Увы, Ванечка, недолго мне любоваться этой красотой. Вывих ноги — при коммунизме это смертельно.
Старик поник. Остальные потупились.
— Раньше у нас хоть были специальные учреждения, где человека готовили к встрече со смертью, где каждый мог спокойно умереть. Больницами назывались. А теперь больных просто…
Запахло машинным маслом. Стена с лязгом откатилась в сторону. Повалил кирпичный дым. Пол задрожал под грохочущими шагами. Гремя ржавыми крыльями, из провала выскочила хваткая парочка робогов, под четыре метра каждый. Ухватили крючьями кресло и поволокли жертву в механическую преисподнюю. Старик закатил очи горе. Остальные глаза опустили. Я поднялся от стойки.
— Ваня, не надо! — закричала Джейн, но мы уже сцепились. Первый развалился сразу, зато второй робог от души махнул правой, снес колонну левой. Напряженным мускулам пришлось объяснить: рыбка ему попалась не по зубам, а если по зубам, то кастетом.
Робог рухнул. Я вышвырнул металлолом, задвинул стену, вправил старику ногу, а Джейн, раскрасневшаяся, строгая, наладила тем временем выход на улицу. Как ловко ока управлялась с этими баранами! Я не мог налюбоваться. С тройкой напавших робогов разобрался машинально. Шустрые. Но сотый калибр удивительное оружие.
На организацию бучи против господства робогов оставались секунды. Планета уже получила сигнал — в ее аквариуме завелась чересчур боевая рыбка. И для революции здесь было лишь одно подходящее место.
Рука на сканфере, унитазный бачок за спиной — к патриотической речи все готово. Но чем пронять сердца американцев?
Воздел бумажку в миллиард долларов. Ноль эмоций. Напомнил: ваши славные предки делали лучшие в мире автомобили, компьютеры и унитазные бачки. Они продавали хлеб самой России. Ничего.
— Проснись, американец! За тебя работает масломазый. Тобой помыкает баба. За мной, и мы перекуем куб на шар!
Никто не расправил плечи.
Я смело бросился в историю.
— Мужики, вспомним великую дату — Четвертое июля!
Клоун на кладбище — так я выглядел. Только рыжий заухмылялся.
— Эй, рыжий, в твоей душе не погибла гордость за славный день?
— Ты скажешь, Ваня.
— Это был знатный денек.
— Еще какой! — Рыжий расплылся до ушей и зашептал мне в ухо: — Не пойму, Вань, как ты узнал, что четвертого июля я попробовал сразу с тремя… ну, ты понимаешь. — И рыжий начал расписывать свои грязные штучки.
Да-а, такой он, коммунизм. По молодости у вашего деда тоже всяко бывало, гулял, заглядывал на знаменитую планетку Бледная Ляжна, но рыжий переплюнул все. Слушал с отвращением его мерзости, а сам наблюдал, как батальон рогатых робогов надвигался на городок.
Оставалось взять последний аккорд.
— Эй, ты, сопляк! — ткнул я пальцем в ковбоя. — Быстро ко мне!
Красавчик сделал пару шагов и остановился. В нем еще плескались ошметки мужской гордости. Тогда, отстегнув сканфер, я стал обзывать парня последними словами. Ковбой был великолепен. Точеная фигурка, пальцы играют по бедру, скрип зубов. Только губы дрожат. До чего пал американский герой — он не мог пристрелить безоружного человека. Пришлось выложить каре.
— Гляди, Джейн, чего стоит твой сосунок.
Выпад змеи, блеск молнии — все слилось в одно движение. Мастерский выстрел — я успел сместиться всего-то метров на пять, зато с каким грохотом, в плеске воды, в брызгах осколков, посыпался унитазный бачок!
Все. Какой там бунт супротив робогов? Под коммунизмом здешние мужики выродились в ничто. Потенции поступка у них имелось не больше, чем у губика короткоперого.
Провожала меня Джейн.
С неба нас атаковали стальнокрылы. Бешено кидались шести крышники. Я палил от души. На углы горизонта выдвигались боевые машины робогов.
— Осторожно, Ваня!
Сбоку бодро налетел паровик-кулачник.
— Ого-го, хомо вульгарис! Сейчас я раскваш твой физиономий!
Поршнем с фонарный столб кулачник попытался меня проткнуть, молотом послать в нокаут. Любимая забава — робогенок-паровичок лишь свистнул в моих бронированных лапах. А по капрону травы уже катили огнепалы. Металл с нарастающей силой гудел под ногами. Планета бралась за дело всерьез.
Мы взбежали на пригорок, за которым был спрятан космический бот. Светило закатилось за левый угол горизонта, и сразу стемнело. Мне лететь, а я все не мог налюбоваться ладной, крепкой фигуркой Джейн. Нет, такая не для калифорнийских большевиков.
— Джейн, милая, — расстреляв тройку титанозавров, я ткнул дымящимся стволом в знакомую звездочку, — этот огонек Солнце. Это самая прекрасная звезда галактики, Джейн! Там твоя планета и твоя родина. Другого такого шанса не будет — полетели вместе.
На голову свалился огнедышащий семикрыл, шныряли механизмы самого свирепого вида.
— Я боюсь. Ваня. Мне так спокойно живется при коммунизме. Здесь так хорошо мечтать, писать картины…
Ревели шестикрышники, бесновались и швырялись плазмой огнепалы, а я все пытался докричаться:
— Ты живая женщина, Джейн! Брось свои пейзажики, это вымороченный, фантастический мир. Счастье женщины на Земле. Там желтые поля, зеленый луга, голубые реки. Там настоящая жизнь и работа. Там есть больницы, Джейн! Летим…
Башенник прыгнул. Я вскинул ствол, и огненная дуга зашипела у наших ног.
— Джейн, решайся!
— А замуж возьмешь?
Ого! Быстрота реакции моя.
— Это исключено. Женитьба погубит мою карьеру.
— Тогда, Ваня, лети-ка на Землю сам.
— Джейн!
— Ваня!
Она зарыдала. Белокурые волосы разметались по моему плечу. И тут я впервые в жизни вздрогнул. Звезды стали гаснуть. Конструкция планетарных масштабов поднялась над горизонтом и сворачивала небо в трубочку. Планету затрясло от напряжения — аквариум накрывался. Но затрясся я от шепота милой Джейн: