Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 31)
Меня бесит эта кретинка, я уже закипаю и перехожу к угрозам:
– Либо вы сию минуту выметаетесь, либо я сама вас отсюда выкидываю.
Она поднимает голову, глаза удивленные. А ведь очень хорошенькая, несмотря на попугайскую раскраску.
– Только троньте – в суд подам.
С того дня, как объявился отец Сириана, я жду, что мне позвонят адвокаты его пациента. Целыми днями жду. Не сплю, не ем, шея вся в красных пятнах, в углу рта прыщ выскочил, нервная изжога просто уже истерзала. Ну, и эта капля переполнила чашу. Возвращаюсь в отель, вижу посреди вестибюля букет роз, выдергиваю, заливая пол, цветы из вазы и сую их обалдевшему портье:
– Поставьте еще куда-нибудь.
И вот я уже на улице с вазой в руках. Так распсиховалась, что не сообразила: Сириан-то, наверное, давно уже наблюдает за нашей перепалкой сквозь дымчатое стекло своего черного монстра. А он вылезает из машины и идет ко мне:
– Что у тебя тут делается?
– Хочу поспособствовать этой барышне перебраться вместе со своим великим искусством в другое место. Она заслуживает выставки в настоящей галерее. Мой паршивый тротуар ее недостоин.
Широким жестом выплескиваю воду из вазы на нарисованную мелками картину. Синева неба или моря растекается мутными ручейками. Белая птица вздрагивает и улетает. Девка будто окаменела, стоит, не шевелится. Но мне все еще мало – хватаю ее мелки и швыряю под колеса проходящего мимо автобуса, от раздавленных мелков асфальт становится радужным. Сириан спрашивает у девки:
– Вы в детстве читали про чайку по имени Джонатан Ливингстон, да? Это ведь он был? – И поворачивается ко мне: – С ума сошла, дорогая? Какая муха тебя укусила?
– Пусть она катится отсюда!
Девка выходит из ступора и начинает кривляться:
– Убирайся отсюда, несчастная идиотка, так? Выметайся, шваль, отброс общества, да? Я, президент улицы Монж, приказываю освободить мою улицу!
Меня захлестывает ярость. Сколько пришлось проглотить обид, пока стала тем, кто я сейчас! Я пахала сутками, я трахалась с кем попало, я соблюдала жуткие диеты, я порвала с семьей, я забыла о своих детских мечтах… Я изображала из себя парижанку, хотя выросла в деревне. Мои родители с трудом сводили концы с концами, и у них не было времени меня любить. Мой отец надеялся, что родится мальчик, он все детство обращался ко мне «сикуха-никчемуха». Теперь у меня хватает средств, чтобы останавливаться в шикарных отелях, в которые им никогда не проникнуть, но мне не с кем позавтракать в уютном мольтоновом халате, сняв его с вешалки в роскошной ванной одного из таких отелей. Сириан уезжает в отпуск со своим семейством…
Подскакиваю к девке – она-то, в силу своего возраста, конечно, не сердечница – и ору:
– Хватит! Пошла отсюда!
– Что с тобой? – вмешивается Сириан. – Но вам действительно лучше уйти, мадемуазель. Примите, пожалуйста, мои извинения…
От его старомодной вежливости у меня окончательно ум за разум заходит, и я несу уже нечто невообразимое:
– И чтобы я вас не видела здесь, когда вернусь, а то сами полетите под автобус, уж я постараюсь.
Сириан тащит меня к машине.
– Жаль мне вас, месье, если это ваша супруга, – говорит ему вслед эта мерзавка. – Надеюсь, у вас хотя бы детей нет, худо бы им пришлось.
Я вырываюсь, вне себя от бешенства, но Сириан заталкивает меня в «кайен» и захлопывает дверцу, чтобы я не успела ответить.
Веду машину, до боли сжав челюсти, сижу рядом с этой чувственной женщиной, в которой всегда так ценил ясность и безмятежность и которая при мне несколько минут назад обратилась в фурию. Если бы я не вмешался, началась бы драка. Последние слова молоденькой художницы вертятся в голове. Дэни мне не жена, и мне с этим повезло. У нас не будет детей, и это просто счастье. Наконец-то я увидел ее истинное лицо. Чайка Ричарда Баха подействовала на меня как электрошок. Я не верю в случайности, Диастола, дорогая. Твоим подарком на день рождения, когда мне исполнилось десять, стала «История о чайке по имени Джонатан Ливингстон». Я ее обожал, эту книгу. Я так любил историю не похожей на других птицы, которую страсть к полету подтолкнула к поискам духовного самосовершенствования. Я был так же свободен, как Джонатан. А потом рухнул на землю, растеряв перья и иллюзии…
Я хотел подарить «Чайку» Помм на день рождения. Книжка до сих пор лежит в ящике моего письменного стола. Только собрался попросить секретаршу, чтобы отправила ее бандеролью, позвонил Систоль и сказал, что ты умерла. Он плакал, хотя сам засунул тебя в дом престарелых, чтобы от тебя отделаться, как Дэни хотела отделаться от этой мазилки перед ее отелем.
Никакого желания ни ужинать с ней, ни спать. Я бы хотел снова стать мальчишкой, который мечтает выйти в море на паруснике и проследить, куда улетают птицы. Когда Саре исполнилось десять лет, ты ей подарила «Мое дерево Апельсина-лима» Хосе Мауро де Васконселоса. Каждому ты дарила книгу только для него, с каждым сообщничала по-особому. А Систоль никогда ничего не читал, у него не было времени, он чинил сердца пациентов, которые значили для него куда больше, чем собственные дети.
– Эта сопливка загадила мой тротуар, хорошо, что ты пришел мне на помощь, спасибо, – говорит Дэни.
Отвечаю, глаз не сводя с дороги:
– Не тебе угрожала опасность, а ей, ты же была вылитая фурия.
Она кладет руку мне на ляжку и хочет просунуть пальцы между ног.
– Убери, пожалуйста, руку, не то мы во что-нибудь врежемся.
– Зачем делать из мухи слона? Девчонка – с коммерческой точки зрения – была там ни к чему. Забудем.
Как можно с утра желать женщину, которая к вечеру становится тебе отвратительна?
– Реакция у тебя явно неадекватная.
– Она просто говнюшка, и картинку намалевала премерзкую.
– А по-моему прекрасная была картинка…
Думаю о барже в Леваллуа, где заказал на вечер столик. Думаю о парусной школе, в которую мы когда-то ходили с Сарой, – а теперь сестра считает меня никудышным отцом. Думаю о двух своих дочках, о том, что не умею с ними разговаривать, хотя они – лучшее, что мне удалось в жизни, и о Систоле, который предавал тебя, как я предаю Альбену…
– Надулся? – спрашивает Дэни.
– Что?
– Ты на меня сердишься?
Эта женщина завладела моими мыслями на целых два года. На работе я думал о ее сиськах, а лежа в постели рядом с Альбеной – о ее заднице. Дэни меня возбуждала и успокаивала, мне позарез нужно было ее легкое отношение к жизни, чтобы поминутно не взрываться. Ладно, Сириан, хватит. Мы приедем, поедим, выпьем, переспим и забудем об этой неприятной сцене…
Наш столик прямо над водой. Меньше чем в кабельтове от нас – лодка, в ней счастливый рыболов. В прекрасных глазах Дэни играют отблески пламени камина. Кожа у нее золотистая. Серебряное платье облегает фигуру. Мне повезло.
– Помнишь чайку Джонатана? – Я накрываю ее ладонь своей.
Как меня всегда возбуждал этот ее горловой смешок.
– Я не фанатка пернатых, они только и делают, что гадят где попало.
Зеркало треснуло. Платье ей тесно, и вообще оно вульгарное. В углу ее рта мерзкий прыщ. Загар искусственный. Она не любит ни детей, ни рисунков мелом, ни собак, ни птиц. Она любит только себя одну.
Мы не знали, когда у Сириана назначена встреча с Дэни. Твоя крестница решила на всякий случай дежурить у отеля каждый день. Вчера весь вечер так и прождала напрасно, зато сегодня сорвала джекпот!
– Получилось! Ура! – кричит она.
– Ну и как все было?
У Эстер потрясающие глаза, удивительное чувство юмора, и она все ловит в секунду. Она обожает группу
– Я довела ее до ручки! Она жутко распсиховалась!
– Давай рассказывай.
– Я нарисовала морскую птицу на тротуаре прямо перед ее дверью, ну и она сорвалась с тормозов. Волосы я раскрасила смывающейся краской в разные цвета, а губы, знаешь, так готичненько намазала черной помадой, так что Сириану, естественно, было меня не узнать. И потом, он же бог знает сколько лет меня не видел. Последний раз… да, конечно, это было на свадьбе Мари-Альберик, мне было десять. Как жалко, что я не могла пойти на похороны Лу, я так ее любила.
– Знаю.
Твоя крестница всю душу вложила в роль. Она прошла кастинг – попрощалась с тобой самым достойным образом.
– Эта Дэни, она вся тряслась от злости. Если бы могла, расстреляла бы меня глазами, в клочья бы разнесла. Она вылила полную вазу воды на мой рисунок и швырнула мои мелки под автобус. Она бы и меня отправила под колеса, если бы не Сириан.
Представляю себе сцену у отеля. Давление у Дэни повышается, пульс частит, гипоталамус возбужден, миндалевидное тело, которое управляет эмоциями (не путать с миндалинами – теми, что в горле, ничего общего!), четверть секунды работает на автопилоте, кровь прилила к лобной доле и диктует ей: сражайся или беги. Так бывало еще с пещерными людьми, ничто не ново под луной. Потом-то человек берет себя в руки – гнев как реакция нервной системы длится в этом случае всего две секунды, но за эти две секунды человек способен убить себе подобного, или сбежать, расталкивая прохожих, или справиться с собой и дальше вести себя нормально.