Лори Флинн – Посмотри на неё (страница 7)

Я ненавижу проигрывать. Особенно сильно я ненавижу проигрывать Табите.

Наверное, мне нужно пояснить еще кое-что, раз уж мы говорим о проигрышах. Большинство людей считает, что я ненавижу Табиту из-за Бэка. Мол, ходил слух, что он спал с ней, пока встречался со мной. Но я не верю в эту чушь, потому что Бэк сказал, это неправда. Нет, я ненавижу Табиту из-за того, что произошло на втором году обучения, на пьесе.

(Не все сводится к парням, знаешь ли. Девушки куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.)

Это была пьеса «Трамвай „Желание“»[8]. Конечно же, я должна была сыграть Бланш – все знают, что я хорошая актриса, и меня утверждали на главную роль почти в каждой постановке в нашей школе. Для меня было важно быть в этом лучшей. Почти все думают, что однажды я стану профессиональной актрисой, но сама я в этом не так уверена.

Итак, прослушивания проходили по средам. Обычно каждый год пробовались одни и те же девочки: Джина Форсайт, Джулия Питерсен, Тара Вотерс и Лекси Рот, которой ужасно не идут светлые волосы (мне кажется, она пыталась копировать меня, и это было просто… милая моя, не надо так). Я случайно услышала, как Тара жаловалась на то, что не может вспомнить строки своего монолога, и как Лекси сказала ей, что она сама планирует «сымпровизировать». Я лишь улыбнулась, потому что знала, что никто из них не составит мне конкуренции.

А потом в зале появилась Табита. Она выглядела как дочь алкоголиков: рваные колготки, черная подводка, громоздкие «мартинсы». В общем, выглядела она так, будто на дворе девяностые или вроде того.

– Что ты тут делаешь? – спросила я. Может, я сказала это не очень вежливо. Может, мне было глубоко наплевать на вежливость.

– Пришла на прослушивание. Мои родители хотят, чтобы я была везде задействована. – Она надула пузырь из жевательной резинки и лопнула его. – Слушай, у тебя все эти штуки очень хорошо получаются. Посоветуешь что-нибудь?

Эти штуки. Как будто мы тут ставили любительские пьесы, которые не стоили ее времени. Она унизила меня этими двумя словами, хотела она того или нет. И мне кажется, что хотела.

Я подготовила один из монологов Бланш из четвертого действия: «Ведет себя как скотина, а повадки – зверя!» Это было одно из моих лучших выступлений. Как только я оказалась на сцене, ко мне вернулась уверенность в собственных силах. «К черту Табиту Казинс. Ей ни за что не получить главную роль», – думала я.

Я не видела, как она проходила прослушивание, поскольку они проходят индивидуально и на них присутствуют только мистер Мансини, который был режиссером пьесы, и миссис Макдугал, которая типа просто всеми командует. Однако, когда объявили, кто получил какую роль, мое имя не было написано напротив роли Бланш. Роль досталась Табите. Мне дали роль Стеллы.

В общем, я немного разозлилась и сказала паре человек, что она, должно быть, что-то сделала для мистера Мансини, чтобы получить роль. Сплетня некоторое время обрастала новыми подробностями, но самым раздражающим было то, что Табита не стала ничего отрицать. Мне кажется, ей все это нравилось.

(Кстати говоря, с ролью Бланш она не справилась. Она едва появлялась на репетициях. Складывалось такое впечатление, что она хотела играть Бланш лишь потому, что ее хотела играть я. Ее интересует только то, чего хотят другие. И по сей день из-за имени Стелла мне хочется кричать.)

Так вот, когда мы наносили грим перед заключительным спектаклем сезона, Табби наклонилась ко мне и шепнула:

– Я слышала, что в зале какой-то скаут, который ищет новые таланты.

Это привлекло мое внимание.

– Скаут? Откуда ты знаешь?

Табби улыбнулась, как будто ей доставляло удовольствие знать то, чего не знаю я.

– Слышала, как она разговаривала с Мансини. У нее яркие красные волосы. Ее трудно не заметить.

Мое тело будто пронзила молния. Я никогда не нервничаю на сцене, и в тот момент тоже не нервничала. Я была взбудоражена. Я знала, что мне нужно сыграть лучше, чем когда-либо, хоть я и не играла Бланш. Мне нужно было, чтобы заметили именно меня.

О боже мой, я выложилась на максимум тогда. Я была Стеллой. Я не знаю, было ли это из-за адреналина, накала эмоций или прилива смелости, но после спектакля я увидела за кулисами женщину с красными волосами, стоящую рядом с мистером Мансини, и я подошла к ней и представилась.

– Меня зовут Луиза Чемберлейн, – сказала я. – Надеюсь, вам понравилась пьеса.

– Вы были восхитительны, – сказала она, сжимая в руке программку. – Я как раз говорила Брюсу о том, какой это был замечательный спектакль.

Я могла бы ничего не говорить и просто уйти на этом моменте, но я не та девушка, которая упускает возможности, поэтому я улыбнулась женщине своей самой широкой улыбкой.

– Я искренне верю, что мое будущее будет связано с актерством. Если у вас есть время, то мне бы хотелось с вами поговорить о том, как именно.

Это было очень дерзко, но я чувствовала, что все делаю правильно. До того момента, когда она посмотрела на меня, а потом на мистера Мансини с абсолютным недоумением на лице. Черт, я до сих пор четко вижу перед глазами ее лицо. Такое ощущение, что оно стало неизменным элементом декора в моем мозгу. Этакий коврик позора.

– Эмм, – начала говорить женщина, но мистер Мансини прервал ее, накрыв ее ладонь своей.

– Луиза, – сказал он, – это моя жена Мелинда.

Его жена. Его жена. И если это, по-твоему, было недостаточно унизительно, то представь, что вся труппа стояла в зоне слышимости, едва сдерживая смех. И представь, как Табби ослепительно улыбалась.

– Ты сказала мне, что она скаут, – зашипела я на нее позже, когда Табби сидела на скамейке, натягивая на ноги свои «мартинсы».

– Извини, – ответила она. – Это была не та женщина с красными волосами, которую я видела. Наверное, она уже ушла.

Ну и обманщица! Браво, Табби. Это было твое лучшее выступление. До настоящего момента.

– Это было ужасно унизительно, – сказала я. – Я теперь всеобщее посмешище.

Закрытие сезона должно было быть праздником. Мы всегда устраивали тусовки и отрывались. Но я могла пойти только домой. Табби отобрала у меня все мои достижения, заменив их ожогом унижения.

– Ой, да ладно, – сказала она. – Это было не так уж ужасно. К тому же есть вещи и похуже, чем когда люди о тебе говорят.

– Какие, например? – Я поставила ногу на скамейку, противясь желанию пнуть Табби.

– Например, когда они о тебе вообще не говорят. – Она встала, и мы оказались лицом к лицу. А потом она мне подмигнула.

Полагаю, я сама попалась на ее удочку. Мне нужно было быть умнее. Неважно, насколько грязными будут слухи – Табиту это не заботит, потому что о ней говорят.

Может, ты думаешь, это карма. Может, ты думаешь, что я стерва или что мелочная. Я не буду отрицать того, что во мне есть и стервозность, и мелочность. Но Табита хуже. Она жадная, а, как известно, жадинам вечно всего мало.

12

Бриджит

ТАББИ РЕЗКО ПРОВОДИТ расческой по моим волосам.

– Я ничего плохого не сделала. Это так, блин, типично. Все всегда верят парню. Ненавижу жить в этом мире.

Как будто у нас есть выбор.

Сегодня я иду в школу. Сегодня начало второй недели учебы и первый день тренировки к соревнованиям, поэтому Табби встала рано, чтобы заплести мои волосы в две французские косы. Точно так же она меня заплетала в прошлом году, когда я только пошла в старшую школу. В такие моменты я становлюсь суеверной, особенно если учесть, что в прошлом году у меня был большой прорыв.

«У нее такой большой потенциал, – сказал тренер Тейлор моему папе на моем первом забеге, когда я выиграла серебряную медаль, почти не готовясь. – Она далеко пойдет». Я не привыкла к вниманию, но мне было приятно.

«Ей нравится быть в центре внимания», – какой-то одноклассник сказал так о моей сестре.

То видео охватило Интернет подобно бушующему пожару. Журналисты оборвали наш домашний телефон. Понятия не имею, откуда они узнали наш номер, но им всем хотелось поговорить с Табби. По крайней мере, они так говорят, что хотят с ней поговорить, но на самом деле они хотят поговорить о ней. О ее характере, который внезапно стал легендарным.

– Мне жаль, – говорю я, пока ее пальцы методично перебирают мои волосы. – Это несправедливо.

– Жизнь несправедлива. – Она затягивает волосы так сильно, что мне больно. – Расскажешь потом, что обо мне люди болтают, ладно?

Табби отстранили от учебы на три дня за то, что она толкнула Лэнса Питерсона в коридоре, после чего мои родители решили, что лучше будет, если она не будет ходить в школу, пока все не уляжется. Детективы постоянно крутятся поблизости. Они уводят Табби, чтобы поговорить с ней, и оставляют полупустые чашки с остывшим кофе на нашем гранитном кухонном столе. Мама и папа уверены в том, что все наладится, что жизнь снова вернется в прежнее русло. Я же в этом не уверена.

Мне кажется, что все станет только хуже.

– Расскажу, но пропусти это мимо ушей. Они все неудачники.

Даже не знаю, почему она хочет знать все эти слухи, почему она так отчаянно следит за каждым словом, будто все это ей жизненно необходимо. Наверное, ей скучно сидеть дома. Понятия не имею, чем она весь день занимается.

Табби обвивает руки вокруг моей шеи и прижимает меня к своей груди. В зеркале, висящем в ванной, я рассматриваю наши лица, прижатые щека к щеке. Мы похожи друг на друга, но в то же время так сильно отличаемся. У Табби ярко-синие глаза, на ее носу веснушки, появившиеся летом. Ее волосы имеют естественный рыжеватый оттенок, как и у меня, но она красит их в черный с тех пор, как мы переехали в Колдклифф. «Цвет воронова крыла» – именно так написано на коробке с краской для волос.