Лори Флинн – Посмотри на неё (страница 40)

– Так что мы конкретно ищем? – спрашивает Киган. – Потому что, знаешь, если бы было что искать, то копы бы это уже нашли, верно?

– Может, и нет, – отвечаю я. – Мне просто кажется, что нам нужно самим посмотреть. Я о том, что ты знал Марка лучше, чем кто-то еще.

А я знаю Бэка лучше, чем кто-то еще.

Я не понимаю, почему я раньше не подумала о том, чтобы прийти сюда. Это же очевидно. Я знаю, что дело стало громким, но копы и детективы все время упускают что-то из виду. Представь, что было бы, если я стала той, кому удалось «расколоть Раскол», так сказать. Представь, как удивился бы Бэк.

Хотя, если честно, дело даже не в нем.

Дело во мне и в том, что мне нужно знать правду. Я ненавижу, когда истории не получают достойного финала.

Киган невнятно мычит в ответ, и мы продолжаем идти. Другие туристы и сыщики-дилетанты исчезают из поля зрения, и чем дальше мы углубляемся в лес, тем сильнее мне не хватает звука их голосов. Каждый шорох, будь то хруст ветки или упавший с дуба желудь, заставляет меня подскакивать на месте.

Серьезно, я не верю в привидений. Но все это слишком жутко. Чаща становится гуще. Через штаны мои ноги со всех сторон царапают ветки. Я видела фото Табби онлайн, когда ее поначалу называли «выжившей» и «везучей». На ней были шорты, ее ноги были все в грязи и ссадинах. Была даже фотография ее обуви, которую я запомнила, потому что у меня точно такие же розовые «найки». Она сказала, что это кроссовки ее сестры. Я помню, что на фото они были даже не розовыми, а темно-красными.

Темно-красными, потому что промокли насквозь.

Да, копы нашли следы обуви, но спросил ли кто-то, почему кроссовки Табби промокли? Она сказала, что бежала вниз от Раскола тем же путем, которым они поднимались. У нее была огромная ссадина на всю руку, которая наверняка появилась из-за того, что Табби пыталась как можно быстрее спуститься вниз со скалы. Как я могла этого не заметить раньше?

– Ее кроссовки, – внезапно говорю я Кигану. – Ты их видел? Они были мокрые. Звучит странно, но у меня есть точно такие же, и ее кроссовки на всех фотографиях были другого цвета. Из-за того, что промокли.

– Допустим, – отвечает Киган. – И что?

– А то, что в тот день дождя не было, а она сказала, что к реке не спускалась, потому что ничего не видела в темноте. Но полиция нашла отпечаток ее подошвы, и кроссовки у нее были мокрые.

Она не спускалась к реке, чтобы проверить, в порядке ли Марк. Она заявила, что не знала, как туда спуститься, а еще быстро темнело, и ей было страшно. Затем чуть позже она немного изменила свой рассказ. Она чувствовала, что кто-то гонится за ней по лесу. Она клялась, что слышала у себя за спиной чье-то дыхание.

– Даже не знаю, – говорит Киган. – Может, она наступила в лужу или куда-то еще.

Но в лесу очень сухо. Под нашими ногами шуршат сухие листья. Пару дней назад, кажется, шел дождь, но никаких его следов здесь не осталось.

– Мы же не пойдем до самого конца наверх, да? – спрашивает Киган. – У меня обувь не предназначена для таких прогулок.

Он смотрит вниз на свои «конверсы».

– Мы восстанавливаем их маршрут, – отвечаю я, – поэтому пойдем. Если другие могут, то сможем и мы.

Но, серьезно, я задумывалась над тем, сколько времени еще должно пройти, прежде чем с кем-то в этих местах произойдет какой-нибудь несчастный случай. Кто-нибудь из туристов в камуфляже и с картой захочет узнать, где Синеглазая Убийца Бойфренда расправилась со своим парнем. И вот так Табби станет ответственной за смерть еще большего количества людей.

Подъем становится крутым, и нам приходится не идти, а скорее, карабкаться вверх, как скалолазам. Не могу поверить, что люди занимаются подобным ради удовольствия. Мои ногти на руках уже почти уничтожены. У Кигана же преодолевать подъем получается очень даже неплохо, и он протягивает мне руку, чтобы помочь, что весьма приятно. Уверена, что Бэк бы на его месте больше интересовался бы своими сигаретами.

Я не знаю, как долго мы взбирались наверх, но я рада, что Киган со мной, потому что я не уверена, что смогла бы дойти до конца в одиночку. И теперь я задаюсь вопросом, помогал ли Марк Табби. Подавал ли он ей руку, чтобы подтянуть вверх, как подавал мне руку Киган. Знала ли Табби уже во время пути, что столкнет Марка с края, или же она сделала это в порыве гнева. Наверное, что бы мы с Киганом ни обнаружили здесь сегодня, о том, что тогда произошло, мы не узнаем никогда. Лишь двоим известна правда, и один из этих людей мертв.

Когда мы добираемся до верха, там оказывается не так много места для двух человек. У меня сильно сбилось дыхание – судя по всему, я не в очень хорошей физической форме, – но Кигану подъем дался легко. Он подошел к краю и посмотрел вниз.

– Не подходи слишком близко, – говорю я.

– Почему? – интересуется он. – Планируешь меня столкнуть?

До меня вдруг доходит осознание того, что это он может столкнуть меня. Мы едва друг друга знаем, и теперь мы находимся в последнем месте, где его лучший друг был жив. Киган может в любой момент слететь с катушек, знаешь ли. А еще я в ужасе от того, что часть скалы под нашими ногами может просто провалиться. Это всего лишь выступающий из утеса огромный плоский камень, который выглядит так, будто ему здесь не место. Я где-то читала, что это место некогда называли Большим Пальцем, а потом уже оно стало называться Расколом.

С земли не кажется, что Раскол расположен высоко, но сверху складывается совсем другое ощущение. В самом низу – камни, о которые голова Марка должна была почти что расколоться надвое. Я представить не могу, как падение не убило его. Камни похожи на ряд острых зубов, торчащих из воды. А еще на спине у Марка был рюкзак, так что он, скорее всего, ударился о камни еще до того, как осознал, что произошло.

Вода внизу довольно спокойная. Может, Табби надеялась, что Марка унесет течением в какое-нибудь большое озеро, и его тело исчезнет, но река движется не так уж и быстро. С высоты река похожа на огромного слизняка такого же коричнево-зеленого цвета. Марк, должно быть, пытался выбраться из воды и избавился от рюкзака. Я представила себя на месте Табби, которая увидела, как Марк выбирается из воды, и поспешила спуститься к реке.

Я делаю глубокий вдох, как на занятии йогой, и в этот момент чувствую, как ладонь Кигана ложится мне на спину.

– Какого черта? – вскрикиваю я, отступая назад так быстро, что я пугаюсь вероятности упасть в противоположном направлении – вниз, по каменистому склону, откуда мы пришли.

Киган поднимает вверх обе руки, как будто его сейчас арестуют.

– Эй, успокойся. Я просто сказал, чтобы ты не подходила так близко к краю. Ты что, не слышала? Мне не нужно, чтобы у меня на совести была еще одна смерть.

Я обнимаю себя за плечи и растираю их ладонями, чтобы прогнать выступившие мурашки.

– Почему это смерть Марка на твоей совести? Это же не ты его столкнул.

Киган чешет затылок. Стоит признать, вблизи он выглядит гораздо симпатичнее. У него на носу веснушки, которые, готова поспорить, он ненавидел, когда был помладше.

– Да, не я, но все равно. Я знал, что Табби ему не подходит. И я чувствовал, что что-то может случиться во время похода, но при этом ничего не сказал.

– Ну, если бы ты что-то сказал, разве это что-то изменило бы? Когда люди в отношениях, они слышат только то, что хотят слышать.

Я не знаю, почему я пытаюсь его утешить, но он выглядит почти несчастным, а я знаю, каково это, чувствовать себя так.

– Может быть, – говорит Киган с отсутствующим взглядом, как будто бы он меня совсем не слушает.

Я снова смотрю на открывающийся вид. Именно ради него люди сюда поднимаются. Вдалеке можно разглядеть горы, что, по-моему, красиво, но, если честно, не стоит ажиотажа вокруг этого места. Зачем подвергать свое тело неимоверным нагрузкам, чтобы просто полюбоваться видом с высоты? Я бы предпочла провести всю свою жизнь на ровном месте.

– Тут ничего нет, – говорю я.

Я даже не знаю, что я ожидала найти. Послание, выцарапанное на камне, или след помады, оставленный как символ победы Табби? Но здесь все плоское и древнее, и здесь нет абсолютно ничего, если не считать призрака Марка Форрестера. Я не верю в потусторонние силы и прочую чушь, но меня пробирает ужас от атмосферы. Мне хочется как можно скорее отсюда уйти.

– Ага, – говорит Киган. – Нам лучше уйти.

Я не понимаю, звучит в его голосе разочарование или же облегчение.

Спуск вниз очень страшный. Я почти уверена, что вот-вот распрощаюсь с жизнью и что моя смерть будет напрасной. Табби точно будет смеяться последней. Каким-то образом у меня получается расцарапать ноги еще сильнее, и благодаря этому в следующий раз, когда я надену юбку, вид у меня будет тот еще.

Чтобы от туристической тропы пройти к реке, нужно пересечь поляну с очень высокой влажной травой, которая будто облизывает ноги. Киган замедляет шаг и отстает.

– Я не хочу промочить обувь, – говорит он, но я думаю, что это не истинная причина его нежелания идти к реке, но не то чтобы я могу его в этом винить. Ему не хочется, чтобы существующий в его голове образ утонувшего Марка стал еще более красочным.

Хруст ломающейся ветки заставляет меня подпрыгнуть на месте, и, когда я поднимаю голову, я тут же присаживаюсь на корточки, сдерживая рвущийся наружу крик. Потому что на противоположном берегу реки с накинутым на голову капюшоном стоит Табби и смотрит в воду. Это невозможно, но это так. Я не знаю, заметила ли она меня, но я знаю, что именно она способна сделать с человеком, которого предположительно любила, поэтому мне вовсе не хочется узнать, что она может сделать с человеком, который ей вообще не нравится.