Лорет Уайт – Охотник на людей (страница 25)

Он пристально посмотрел ей в лицо.

— Спасибо, — сказал он, входя в дом, и, все еще держа ружье в руке, наклонился, чтобы собаки обнюхали его.

Ауму и Ласси извивались вокруг него, а вот Валкойнен оставался настороже: тихонько рычал, оценивая незнакомца в своем доме.

— Валкойнен главный, — пояснила Сильвер, протягивая руку, чтобы взять у Гейба куртку. — Он самый старый и может быть немного сварливым.

— Мне знакомо это чувство. — Гейб взглянул на нее и улыбнулся.

Улыбка тотчас проникла в его карие глаза. Сердце Сильвер вновь совершило в груди долгий, медленный кувырок. Она на мгновение замерла, очарованная переменой, которую эта улыбка произвела на его лице.

Она впервые увидела, как он улыбается — улыбается по-настоящему, и это заставило ее почувствовать себя до смешного особенной.

— Осторожнее. — Она быстро отвернулась, чтобы повесить его куртку. Стоило ей приподнять руки, как она почувствовала длинный, уродливый шрам на груди — напоминание о том, что в отношениях с мужчиной все может пойти вкривь и вкось. — Он оторвет тебе руку, если захочет.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Слегка прихрамывая, Гейб подошел к камину и, обведя глазами хижину, положил ружье на кофейный столик.

Сильвер заперла дверь. И мгновенно напряглась: внимание Гейба было приковано к каминной полке. Он внезапно наклонился ниже.

— Кто этот ребенок на фотографиях?

В ушах у Сильвер зазвенело, и она испытала безумное желание убежать прочь.

— Мой сын.

Он быстро повернулся и посмотрел на нее.

Она видела, как он пытается понять, что к чему, как переставляет мысли в своей голове, как ищет место для этой новой информации.

Она сглотнула и отвела в сторону глаза.

— Он… умер, — сказала она, потрясенная тем, что у нее до сих пор перехватывало голос. — Не так давно.

Набирая скорость, она теперь действительно неслась по шоссе с односторонним движением, а все потому, что Гейб захочет выяснить — скажет она ему это сама или нет, допрашивала ли полиция ее в связи со смертью семилетнего сына.

И в связи с убийством отца мальчика.

И если она не скажет ему, он удивится, почему она молчит.

К ее напряжению добавился новый вид вины — как будто боли и воспоминаний было недостаточно.

Она подошла к плите, включила огонь и принялась нервно помешивать рагу — усерднее и быстрее, чем требовалось. Ее тело напряглось, как натянутая струна. Она ждала вопроса, она знала, что он последует.

Однако вместо этого она услышала, что он отодвинул каминную решетку, услышала хруст щепок для растопки, услышала, как он стал подбрасывать на все еще тлеющие угли дрова, возвращая огню жизнь. И не проронил ни слова.

Ее сердце бешено колотилось. Она не двигалась, стоя с ложкой в руке и устремив взгляд на кастрюлю, в которой подогревалось рагу.

Он подошел к ней сзади. Она напряглась, приготовилась к его прикосновению. Глаза ее защипало от слез, но они так и не пролились — не могли пролиться. Господь свидетель, она пыталась дать им волю, заплакать, но что-то внутри продолжало сопротивляться, не давая ей возможности это сделать.

— Вкусно пахнет, — прошептал он, обдав ее ухо теплым дыханием.

Он не собирался давить на нее.

Он видел, что она нуждается в пространстве, что она, когда будет готова, сама заговорит. Ее тело обмякло от благодарности, к глазам подкатились слезы.

Он знал, каково это — потерять единственного человека, вокруг которого вращалась твоя жизнь. Ему тоже устроили разнос в связи со смертью любимого человека. Такой мужчина хотя бы мог ее понять.

Она могла бы влюбиться в такого мужчину, как этот. Вот только Гейб был не просто мужчиной, он был офицером полиции.

Он дал клятву соблюдать закон, следовать его букве. Закон, написанный черным по белому. А то, что она сделала, было серым.

Серым-пресерым.

Она медленно и неуверенно повернулась к нему. Он приподнял ей подбородок, заглянул в глаза и наклонился вперед. Его губы встретились с ее губами. Он поцеловал ее так нежно, так ласково, что Сильвер показалось, что она растаяла изнутри.

Она прислонилась к плите. Гейб придвинулся ближе и всем телом прижался к Сильвер. Она чувствовала, как его ремень впивается ей в живот, как ткань его пуленепробиваемого жилета шершавит ее руку. Она крепче прижалась губами к его губам, ожидая, страстно желая, чтобы он поцеловал ее глубже, чтобы на этот раз раздвинул ее губы и проник языком ей в рот.

Но он остановился и нежно заглянул ей в глаза.

— Я умираю с голоду, — шепотом признался он.

Она чувствовала, что дрожит внутри, а в животе разливается жар.

— Я… я тоже, — хриплым шепотом сказала она. Она даже не подозревала, насколько изголодалась.

По прикосновениям. По любви, доброте. По пониманию. И больше всего на свете — по отпущению грехов.

Ей хотелось вновь почувствовать себя по-настоящему внутренне свободной. Избавиться от чувства вины.

Ее глаза наполнились влагой. Она посмотрела на него, и по ее щеке медленно скатилась слеза. Ее губы задрожали.

Этот мужчина расколол ее пополам, заставил выплеснуть все это наружу. Она не думала, что способна заплакать. Она была в ужасе от того, что произойдет дальше.

Он протянул руку и, ничего не сказав, подушечкой большого пальца смахнул ее слезу. И вновь Сильвер была безмерно благодарна. Она неуверенно улыбнулась.

— Тарелки в шкафу позади тебя.

Гейб снял бронежилет и повесил его на спинку стула. Сильвер не сводила с него глаз, не в силах даже пошевелиться. От нее не ускользнул символизм того, что он сбросил с себя броню.

Он чувствовал себя как дома. В ее доме.

Гейб расставил на тяжелом деревянном столе Сильвер разноцветные тарелки и разложил салфетки. Как же сильно он скучал по дому! Настоящему дому, с очагом и запахами хорошей кухни, с духом товарищества и любви. Он положил ложки рядом с тарелками, и по его губам скользнула грустная улыбка.

— О чем ты думаешь? — спросила она. Ее завораживающие голубые глаза светились, переброшенная через плечо темная коса поблескивала в свете очага. Она поставила на стол дымящуюся кастрюлю.

— Я подумал о том, что моя мать была бы впечатлена.

Сильвер вопросительно приподняла бровь.

— Почему?

— Ты — женщина, которая не только готовит, но и стреляет, и умеет освежевать подстреленную дичь. Да, мою мать это впечатлило бы. Однако моя младшая сестра, — его улыбка стала шире, а на сердце стало тепло, стоило ему подумать о роде Карузо, — вегетарианка.

— Она бы здесь долго не протянула, — сказала Сильвер с улыбкой, ставя кастрюлю на стол. — Охота — это наш способ выживания, и так было всегда.

— Я знаю. — Он подумал о Стайгере, о том, что слово «охота» имело для него совершенно другое значение. Для Стайгера это был кровавый спорт, острые ощущения, преследование живого существа с намерением обладать им, полностью подавить его волю ради собственного удовольствия. Речь шла о доминировании. Речь шла о том, чтобы полностью подчинить себе другое человеческое существо.

Он взглянул на дверь. Он видел, что она заперла ее. Ставни также были плотно закрыты. Ее собаки лежали у очага, казалось бы, спокойно, однако при каждом малейшем звуке их уши вставали торчком.

Если кто-нибудь приблизится к ее хижине, собаки первыми поднимут тревогу. Его ружье лежало на столе, ее дробовик — на стеллаже. Его табельный пистолет был на расстоянии вытянутой руки. В целом он чувствовал себя в безо-пасности. Главным образом потому, что интуиция подсказывала ему — Стайгер не нападет на них здесь.

Это не было бы забавой.

Это не было бы охотой.

Он останется на ночь и присмотрит за Сильвер. Утром отвезет ее на общее собрание жителей поселка, где постарается уговорить кого-нибудь из мужчин выступить в роли ее телохранителя, а сам отправится заманивать Стайгера в лес.

Один.

— Твоя мать хорошо готовит? — спросила Сильвер, усаживаясь напротив него, и протянула сервировочную ложку, жестом предлагая ему положить на тарелку рагу.

— В лучших итальянских традициях, — ответил он, беря ложку и выкладывая на тарелку тушеное мясо. От насыщенного запаха у него тотчас потекли слюнки. — Жизнь нашей семьи полностью вращалась вокруг кухни. Что бы ни случилось, — хорошее или плохое, — долг нашей матери состоял в том, чтобы всех накормить.

— Ты говоришь в прошедшем времени.

Он замер с ложкой в руке, почему-то почувствовав себя виноватым.