Лоренца Джентиле – Магазинчик бесценных вещей (страница 51)
– Теперь у нас будет магазин! – выпаливает Аделаида.
Похоже, она это осознала, только произнеся вслух, потому что вдруг притихла и ошарашенно на меня посмотрела. На меня эти слова тоже оказали какое-то странное воздействие: будто наша победа стала реальной только сейчас.
– Тут еще и две куклы спрятались! – восклицает Арья. – Я назову их Гея и Аделаида, и они будут подружками.
Ее мать смотрит на нее со смешанным чувством нежности и беспокойства, а затем поднимает глаза на меня, как будто спрашивая, правда ли это.
– Подругами и партнерами, – подтверждаю я, растягивая оба слова, чтобы вполне ими насладиться. – И все благодаря тебе.
– Шутишь? Тебе, конечно.
– Ну, может, немножко, но…
– Пусть будет пятьдесят на пятьдесят, как у настоящих партнеров?
Я пожимаю ей руку и говорю, что мне нужно закончить пару дел, встретимся уже в «Новом мире». И убегаю.
Я мчусь вниз по лестнице, перепрыгивая ступеньки, пробегаю через двор и стучу в дверь синьоры Далии.
Странно, но она не появляется на пороге в ту же секунду. Я стучу еще раз. Настукиваю простенький мотивчик. Тишина. Стучу снова. И снова, и снова. В голове начинают мелькать пугающие мысли.
– Синьора Далия?
Сердце вырывается из груди, руки трясутся.
– Синьора Далия?
Но именно в тот момент, когда я формулирую первое условное предложение, дверь наконец приоткрывается и из щелочки показывается один ее глаз и нос.
– Гея, ты, что ли?
– Да, синьора Далия, а что такое?
Я с облегчением выдыхаю.
– Я тебя помню более понурой.
– Просто у меня хорошие новости.
Я терпеливо жду, пока она откроет мне дверь, но, похоже, она не спешит.
– Можно войти? – спрашиваю я тогда.
Секундное колебание.
– Там кто-нибудь есть?
Я смотрю направо, потом налево – во дворе ни души.
– Никого.
Синьора Далия открывает дверь чуть пошире, чтобы было место и для второго глаза, высовывается наружу и проверяет лично. Убедившись наконец, что никого рядом нет, она дергает меня за футболку, затягивает внутрь и спешно захлопывает дверь. Беспокойство постепенно сходит с ее лица.
– Никто не должен знать.
– Что, синьора Далия?
Спросив это, я тут же замечаю на ней заляпанный краской фартук; на щеке, прямо под очками, красуется кобальтово-синяя закорючка; вид у нее оживленный. Она жестом зовет меня за собой в коридор. Вся мебель отодвинута от стен. Пол накрыт полиэтиленом. В воздухе стоит довольно резкий запах краски. Индийский желтый, темно-красная киноварь, сине-сиреневый, изумрудно-зеленый.
– Могли бы и попросить меня помочь!
– Ох, тебе было не до этого, душа моя. Без картин в квартире стало так пусто. Так грустно. Так одиноко. Ну и надо же было что-то сделать со всеми оставшимися красками.
Я с улыбкой замечаю, что кухня осталась такой, как прежде, – для соседей, для любопытных, для всех, у кого нет пропуска в ее вселенную. Я горжусь тем, что я одна из немногих, кто удостоился входного билета.
Мы отмечаем мои хорошие новости двумя рюмочками ликера.
–
Я разрываюсь между желанием побыстрее отправиться в магазин и желанием оттягивать этот момент как можно дольше, чтобы продлить предвкушение. В «Ничто» я врываюсь практически бегом.
За одним из столиков в расслабленной позе сидит Анджелина. Подойдя поближе, я замечаю у нее в руках Horse & Hound[50], один из старейших английских журналов. На обложке фотография королевы Елизаветы верхом на лошади, с платочком на голове и с ослепительной улыбкой.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спрашиваю я, подходя к ней со спины.
– Картинки, солнышко, значат больше тысячи слов, – отвечает она, улыбаясь почти как королева. – По пути домой я заметила его из окна автобуса в одном газетном киоске и не смогла устоять.
Я бросаю взгляд на барную стойку и замечаю за ней ее мужа. Он только что вытер рот рукавом, но, похоже, занимается делом.
Вставая, Анджелина протягивает мне журнал.
– Держи, по нему не так скучно учить английский. А меня долг зовет. И так уже отдыхаю столько, сколько и надеяться не могла. Соизволили вот выделить мне перерыв.
– Вижу, даже вмешательство профсоюза не понадобилось.
– Хватило моего сына! А, кстати. Он просил передать тебе это.
Она достает из кармана фартука коробочку пыльно-синего цвета и записку и вручает их мне.
Не теряя ни секунды, я открываю коробочку. Внутри лежит бледная черно-белая фотография, на которой я сразу же узнаю себя. Я еду напротив него в автобусе, на лице у меня читаются тревога и неуверенность. С тех пор прошла всего пара дней, но та я, которая тем утром в панике отправилась его искать, действительно кажется мне далеким фотоснимком из старого альбома воспоминаний.
С несколько печальной улыбкой я вспоминаю о пустой вешалке в своей квартире. Больше никакой тайной формы, никаких пряток, никакого секретного плана по осуществлению его желания быть самим собой. Эудженио дорос до этого очень быстро.
– Я горжусь им, – произношу я вслух. – А как рада была бы его бабушка!
Я провожаю Анджелину к барной стойке.
– Мне только что звонила Беатриче, у нее хорошие новости: похоже, табачник сходит с дистанции, какие-то проблемы с законом, кредиты, задолженности… – Прежде чем продолжить, я делаю паузу и наслаждаюсь изумлением в ее глазах. – Магазин теперь наш.
Анджелина хватается за сердце. В этот момент я думаю: приносить людям хорошие новости – это тоже циркулярная экономика района. До смерти это обожаю.
– Солнышко, – наконец отвечает она, – обещаю тебе, что отныне и вовек я буду заниматься питанием на всех ваших праздниках и банкетах.
Осталось завершить только одно дело, и можно отправляться в магазин. Я подхожу к лавке табачника и достаю из рюкзака флешку с записью с камеры наблюдений. Привязываю ее веревочкой к опущенной подъемной двери. Небольшой сюрприз от его новых соседок. Теперь он, по крайней мере, знает, с кем имеет дело. Я оставляю ему записку, начерканную на обратной стороне старого чека.
Стоя перед «Новым миром» и зная, что теперь он принадлежит нам, я чувствую, как у меня кружится голова. Я сжимаю в руке гуся Дороти. Наконец он сможет вернуться на свое место – и я тоже. Я ждала этого момента много лет. Все это время я думала, что это и была моя цель, однако теперь понимаю, что это лишь первый этап большого путешествия. Это путешествие – только мое, и неизвестно, куда оно меня приведет. Но теперь я знаю: подготовиться невозможно. А вдруг действительно лучшее еще впереди?
Беатриче с Аделаидой уже на месте, я наблюдаю за ними снаружи. Они порхают по залу, двигают мебель, организуют пространство. Пока я на них смотрю, во мне формируется очень простая мысль: жизни всегда всего мало, ей нужно все сразу. Если мы хотим чувствовать себя живыми, нельзя уклоняться от препятствий и бояться поражений. Но наши пределы – это и наше богатство: они указывают нам, кто мы и чего мы можем достичь, если найдем в себе смелость. Они рассказывают нам нашу историю и помогают написать продолжение.
Мы ошибаемся – иногда, чтобы оградить себя от опасности, а иногда, чтобы проложить себе путь; мы причиняем зло другим, но нередко причиняем его и себе; мы не умеем отпускать прошлое, упускаем настоящее и теряем надежду на будущее. Но еще мы умеем слушать друг друга, помогать друг другу, верить в мечту – и порой даже пытаемся ее осуществить. Словом, мы умеем быть друг для друга рядом.
И это – теперь я это знаю – вещи, которые нас спасают.
Я делаю глубокий вдох, готовясь шагнуть за порог «Нового мира», как вдруг в конце улицы замечаю нежно-голубое пятнышко. К тротуару подъезжает старенькая «Панда». Двигатель издает заключительный рев и, кряхтя, затихает. Синхронно открываются передние двери. Из них не спеша выходят двое мужчин: тот, что с бородой и в клетчатой рубашке, как-то растерянно озирается по сторонам; другой, помоложе, но тоже с бородой, двигается более уверенно. Они достают из багажника огромный тканевый чемодан, стянутый ремнем. Я вспоминаю о том последнем толчке, которым я отправила письмо в прорезь с подписью «Все прочие назначения», и о том, как близка была к тому, чтобы вытянуть его обратно. Эти двое мужчин, вероятно, не направлялись бы сейчас к бабушкиному дому, который теперь я, наверное, могу назвать своим, если бы в тот день во мне не взяло верх желание перекинуть мост между нашими островами.
Они такие далекие, но такие родные. Девочка внутри меня хочет броситься им навстречу, но это чувство слишком сильно и противоречиво. Пять лет. Изменилась ли я за это время? Изменились ли они? Сможем ли мы построить ковчег, в котором каждому найдется место? Нельзя вернуться назад и исправить начало, но можно начать с той точки, в которой ты оказался, и исправить конец.
Чемодан у них внушительный – видимо, они собираются пожить здесь какое-то время. Надеюсь, его достанет нам на любой разговор.
Я делаю шаг вперед и иду им навстречу.
МИФ Проза
Вся проза на одной странице: mif.to/prose
Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter