Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 4)

Что, если это шанс наладить отношения между ней и отцом? А если он узнает о нашей встрече и перестанет общаться и со мной? И что, если это возможное открытие заставит его копаться в прошлом, с которым он когда-то покончил навсегда?

Поезд отправляется в пятницу вечером и прибывает в Париж в субботу утром. Мне придется ехать на вокзал сразу после работы и возвращаться в воскресенье вечером, чтобы в понедельник утром уже сидеть за рабочим столом. Две ночи в дороге, одна в Париже. Безумие.

Я не могу спросить совета у Манубрио: она целый месяц будет в Мексике и для связи недоступна.

– Отпуск есть отпуск, – сказала она мне на последнем сеансе, протягивая украшенную драгоценностями руку.

Довериться Бернардо – это все равно что предстать перед судом: он всегда мыслит логически и никогда не проигрывает в спорах.

Если жизнь и правда похожа на океан, то сейчас я нахожусь на гребне огромной волны, балансируя на доске, которая движется будто сама по себе, а мой гидрокостюм настолько тесный, что я не уверена, смогу ли когда-нибудь стянуть его с себя.

3

В центре стола на серебряном блюде ждет разделанный на порционные куски жареный цыпленок. К нам, как и всегда по четвергам, присоединился Бернардо, поэтому моя мама накрыла стол по всем правилам этикета. И, как и всегда по четвергам, они спорят, кто же удостоится права положить себе первый кусок.

– Гости в первую очередь, – говорит мама.

– Спасибо, Габриэлла, только после тебя.

– О, как это любезно с твоей стороны, – сдается она и кладет на тарелку самый маленький кусочек грудки.

Я бросаю взгляд на отца. Его взор прикован к экрану телефона – решает рабочие вопросы, как обычно.

– Как-то безвкусно, – огорченно заявляет мать. – Неудачный цыпленок в этот раз получился.

– Как по мне, так идеальный, – тут же успокаивает ее Бернардо.

Настал мой черед. Я беру ножку.

– Очень вкусно, – спешу сказать я. Но на самом деле мама права.

После нескольких неудачных попыток беседа не клеится и сегодня. У нас дома не так много тем, на которые можно говорить свободно. Под запретом все неразрешимые проблемы, печальные новости, экстремальные виды спорта, теории заговора, эзотерика, гомеопатия, сложные для интерпретации утверждения. Идеальной темой могли бы стать мои достижения – жаль, что таковых не имеется. Время от времени на обсуждение выносится мой табель успеваемости за четвертый класс лицея, в котором я получила две девятки[10]: одну – по итальянскому языку, другую – по латыни. Учителя постоянно не было, и мы играли в нарды с его заместителем – в общем, оценки эти мне поставили незаслуженно. Разумеется, я никому в этом не призналась.

С тех пор как мы обручились, приветствуются и успехи Бернардо. К счастью, сегодня один из них на повестке: мы поднимаем бокалы за то, что его приняли на работу в крупную юридическую фирму. Ему больше не придется заниматься жилищными спорами.

Отец торжественно пожимает ему руку.

– Теперь мы с тобой говорим на одном языке.

– Спасибо, Марчелло, приятно это слышать, – отвечает Бернардо.

Отцу импонирует мысль, что однажды мой муж возьмет на себя управление его конторой. Эта участь светила бы мне, если бы не экзамены по римскому и частному праву и то, что мне не хватило настойчивости и должной доли мазохизма, чтобы стать юристом. Я утешаю себя тем, что хоть я и провалилась в университете, зато с выбором будущего мужа не ошиблась.

Разговор заходит о доме, в котором мы будем жить после свадьбы. Скоро он освободится от арендаторов и будет готов принять нас.

– Удачная инвестиция, – говорит мой отец. – За двадцать лет его стоимость удвоилась.

Дом этот находится в конце улицы, и он точно такой же, как и все остальные: два этажа, покатая крыша, балкон за окнами. В таком живем и мы с родителями.

Я стараюсь не думать о том, что на самом деле они купили этот дом для брата. Удалось бы ему устроиться на хорошую работу, жить идеальной жизнью по соседству? Хватило бы этого моим родителям? Может, тогда я стала бы им не нужна? Иногда я задаюсь вопросом, каково это – не родиться вообще, но не могу себе этого вообразить. Я вижу себя плывущей в пустоте или в абсолютной темноте, но картина недостоверна, так как мне представляется существующая я.

– Город уже наступает, – отмечает Бернардо, – а у нас даже сад будет.

Сейчас он говорит, что рад переехать из Милана сюда, в пригород. Мир и спокойствие, дружелюбная обстановка, а если выйти из дома вовремя и чуть быстрее проехать по кольцевой, то до офиса не так уж и далеко. Хотя в приватной беседе он признавался мне, что здесь просто не надо будет платить аренду, а в будущем он надеется купить квартиру в Милане. Он хотел бы жить в центре города. На самом деле эта идея мне тоже по душе. Так что меня совсем не нужно было убеждать.

– Не верьте никому, кто утверждает, что будущее – это иллюзия, – говорит мой отец. – Если в жизни и есть что-то определенное, то это будущее. И важно быть к нему готовым.

– В субботу я повезу Оливу в Алассио[11], – вдруг объявляет Бернардо.

Словно я какой-то пудель! Разве нам не стоило сначала обсудить это друг с другом? Даже я помню тринадцатую статью Конституции: «Свобода личности неприкосновенна». Может быть, потому, что тетя часто повторяла мне эту фразу. Повезет в Алассио к его друзьям, с которыми мне совершенно не о чем говорить. Всякий раз, когда я пытаюсь завязать с ними разговор, передо мной сгущается тьма. Все они молодые юристы, нотариусы, стоматологи. О чем я могу им рассказать? Об острых жареных морских водорослях? Спросить, помнят ли они финальную сцену из «Унесенных ветром», в которой Скарлетт О’Хара восклицает: «Ведь завтра будет новый день!»? Тишина, неизменно сопровождающая мои шутки, вызывает у меня чувство неловкости и приступы тахикардии. Я бы предпочла остаться дома и решать судоку или печь пирожные, даже если никто из домашних их не ест: мой отец ненавидит сладкое, а единственная калорийная пища, входящая в рацион моей матери, – это гималайские ягоды годжи.

Они все ждут, когда я отреагирую на это предложение. Многозначительные взгляды моей матери становятся все более настойчивыми. Она много раз говорила мне, что ради любимых людей нужно уметь чем-то жертвовать. «Ответственность лежит в основе счастья». Я не ставлю это под сомнение, ведь речь идет о социальных нормах, и, если они существуют, на то есть причина. Например, чтобы реальность не дала трещину, посеяв в нас панику, чтобы все знали, чего ожидать от жизни, чтобы она текла гладко и без волнений. И это работает из века в век, по себе знаю. Лучше бесконечный миг притворства, чем череда прыжков в пустоту и постоянные разочарования.

Вот почему я сама удивляюсь тому, что произношу в следующий момент:

– В эти выходные я буду в Париже.

Тут же эхом звучит хор голосов:

– В Париже?!

Застывшие в воздухе вилки, широко распахнутые глаза. На ум мне приходит фотография Дали с котами и летающими стульями.

– Как это – в Париже? – бормочет мать.

– В Париже? – повторяет Бернардо.

– В эти выходные? – напирает отец.

Я тоже сижу неподвижно. Сердце стучит так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди и приземлится на тарелку.

– Да, в Париже.

– А зачем? – спрашивает мама, будто ее наконец подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Я не готова к этому вопросу, ведь я решила, что поеду, только сейчас. О том, чтобы признаться, что я еду одна и ночным поездом, не может быть и речи. Невозможно. Как и упоминание о тете Вивьен. С другой стороны, я ненавижу врать. Не хочу жить в страхе, что мою ложь раскроют.

– Олива? – мать торопит с ответом.

– Я еду в отпуск.

– В отпуск? – повторяет она.

Мне приходит в голову идея:

– В воскресенье у Линды день рождения. Мы едем вместе.

Из всех моих немногочисленных подруг Линда – любимица родителей. Она кажется им самой надежной. Взгляд отца меняется. Он что-то подозревает? Если честно, с тех пор, как она вышла замуж, мы с ней почти не виделись.

– Вы забронировали все в последнюю минуту? – спрашивает Бернардо, который не в состоянии даже помыслить о таком.

– Да, мы едем в субботу рано утром, – говорю я. – Поэтому завтра ночую у нее. В честь ее дня рождения, – повторяю я. По крайней мере, хоть это правда.

– Но Линда… Она же замужем, – замечает мама.

– Именно, – отвечаю я наугад, и это срабатывает. – А мне тридцать лет, и я имею право на отпуск.

Правильно, обращусь, пожалуй, к тринадцатой статье, не просто же так ее написали. Теперь, когда я это сказала, да еще и не один раз, назад пути нет.

– Значит, никакого Алассио? – Бернардо сдувается.

И не только. Коль скоро мне нужно собирать чемодан, я, против обыкновения, не пойду ночевать к нему. Увидев его расстроенное лицо, я уже почти готова сдаться. Но я стискиваю зубы и пытаюсь стоять на своем.

Я достаю из холодильника десерт – приготовленную мною панакоту с соусом из лесных ягод – и подаю к столу. Из всех присутствующих лишь Бернардо кладет себе порцию.

– Я села на диету по биотипам, – объясняю я матери, мотивируя свой отказ от сладкого.

На самом деле руководство по диете мне еще не доставили, но эта новость вернула ее к жизни. И она опять заводит знакомую песню: «Ты совсем не толстая, не нужно сбрасывать прямо много, но если ты чуть-чуть похудеешь, то, несомненно, будет лучше. Сахар – это яд, он вызывает привыкание и…» Я улыбаюсь и киваю, пока она перечисляет все побочные эффекты глюкозы. Я объясняю ей, что мой биотип – яблоко (для своего душевного спокойствия я выбираю его, отметая грушу) и что мой новый рацион не предусматривает ничего сладкого. Так что на какое-то время придется воздержаться.