Лоренс Стерн – Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена (страница 24)

Тут капрал Трим и дядя Тоби переглянулись между собой. – Да, – да, Трим! – проговорил дядя Тоби, покачав головой, – жалкие это укрепления, Трим. – — О, совсем дрянная работа, – отвечал Трим, – по сравнению с тем, что ваша милость и я умеем сооружать. – — Характер этого последнего человека, – сказал доктор Слоп, перебивая Трима, – более отвратителен, нежели характеры обоих предыдущих, – — он как будто списан с одного из ваших кляузников, которые бегают по судам. – У нас совесть человека не могла бы так долго пребывать в ослеплении, – ведь по крайней мере три раза в году каждый из нас должен ходить к исповеди. – Разве это возвращает человеку зрение? – спросил дядя Тоби. – Продолжай, Трим, – сказал отец, – иначе Обадия вернется раньше, чем ты дойдешь до конца проповеди. – Она очень короткая, – возразил Трим. – Мне бы хотелось, чтобы она была подлиннее, – сказал дядя Тоби, – потому что она мне ужасно нравится. – Трим продолжал:

«Четвертый лишен даже такого прибежища, – он отбрасывает прочь все эти формальности медленного крючкотворства, – презирает сомнительные махинации секретных происков и осторожных ходов для осуществления своих целей. – Поглядите на этого развязного наглеца, как он плутует, врет, приносит ложные клятвы, грабит, убивает! – Ужасно! – Но ничего лучшего и нельзя было ожидать в настоящем случае: – бедняга жил в темноте! – Совесть этого человека взял на свое попечение его священник; – а все наставления последнего ограничивались тем, что надо верить в папу; – ходить к обедне; – креститься; – почитывать молитвы, перебирая четки; – — быть хорошим католиком, – и что этого за глаза довольно, чтобы попасть на небо. Как? – даже преступая клятвы? – Что ж, – ведь они сопровождались мысленными оговорками. – Но если это такой отъявленный негодяй, как вы его изображаете, – если он грабит, – если он убивает, – ужели при каждом из таких преступлений не наносит он раны своей Совести? – Разумеется, – но ведь он приводил ее на исповедь; – рана там нарывает, очищается и в короткое время совершенно вылечивается при помощи отпущения. – Ах, папизм! какую несешь ты ответственность! – Не довольствуясь тем, что человеческое сердце каждый день и на каждом шагу невольно роковым образом действует предательски по отношению к самому себе, – ты еще умышленно распахнул настежь широкие ворота обмана перед этим неосмотрительным путником, – и без того, прости господи, легко сбивающимся с пути, – и уверенно обещаешь мир душе его там, где нет никакого мира.

Примеры, взятые мной из обыденной жизни для иллюстрации сказанного, слишком общеизвестны, чтобы требовались дальнейшие доказательства. Если же кто-нибудь в них сомневается или считает невероятным, чтобы человек мог в такой степени стать жертвой самообмана, – я попрошу такого скептика минуточку поразмыслить, после чего отважусь доверить решение его собственному сердцу.

Пусть он только примет во внимание, как различны степени его отвращения к ряду безнравственных поступков, по природе своей одинаково дурных и порочных, – и для него скоро станет ясно, что те из них, к которым его побуждали сильное влечение или привычка, бывают обыкновенно разукрашены всяческой мишурой, какую только в состоянии надеть на них снисходительная и льстивая рука; – другие же, к которым он не чувствует никакого расположения, выступают вдруг голыми и безобразными, окруженными всеми атрибутами безрассудства и бесчестия.

Когда Давид застал Саула спящим в пещере и отрезал край от его верхней одежды, – сердцу его, читаем мы, стало больно, что он это сделал. – Но в истории с Урией, когда верный и храбрый слуга его, которого он должен бы любить и почитать, пал, чтобы освободить место его похоти, – когда совесть имела гораздо больше оснований поднять тревогу, – сердцу его не было больно. – Прошел почти год после этого преступления до того дня, как Натан был послан укорить его; и мы ниоткуда не видим, чтобы за все это время он хоть раз опечалился или сокрушался сердцем по поводу содеянного.

Таким образом, совесть, этот первоначально толковый советчик, – которого Творец назначил на высокую должность нашего справедливого и нелицеприятного судьи, в силу несчастного стечения причин и помех часто так плохо замечает происходящее, – исправляет свою должность так нерадиво, – порой даже так нечисто, – что доверяться ей одной невозможно: и мы считаем необходимым, совершенно необходимым, присоединить к ней другой принцип, чтобы он ей помогал и даже ею руководил в ее решениях.

Вот почему, если вы желаете составить себе правильное суждение о том, насчет чего для вас чрезвычайно важно не ошибиться, – — а именно, как обстоит дело с вашей подлинной ценностью, как честного человека, как полезного гражданина, как верного подданного нашего короля или как искреннего слуги вашего Бога, – зовите себе на помощь религию и нравственность. – Посмотри, – что написано в законе Божием? – Что ты читаешь там? – Обратись за советом к спокойному разуму и нерушимым положениям правды и истины; – что они говорят?

Пусть совесть выносит свое решение на основании этих показаний; – и тогда, если сердце твое тебя не осуждает,– этот случай и предполагает апостол,– а правило твое непогрешимо» (тут доктор Слоп заснул),– ты можешь иметь упование на Бога, – то есть иметь достаточные основания для веры в то, что суждение твое о себе есть суждение Божие и представляет не что иное, как предвосхищение того праведного приговора, который будет некогда произнесен над тобой существом, которому ты должен будешь напоследок дать отчет в твоих поступках.

Тогда действительно, как говорит автор Книги Иисуса, сына Сирахова: «Блажен человек, которому не докучает множество грехов его.– Блажен человек, сердце которого не осуждает его. Богат ли он или беден,– если у него сердце доброе (сердце таким образом руководимое и вразумляемое), во всякое время на лице его будет радость,– ум его скажет ему больше, нежели семь стражей, сидящих на вершине башни». – — Башня не имеет никакой силы, – сказал дядя Тоби, – если она не фланкирована. – «Из самых темных сомнений выведет он его увереннее, чем тысяча казуистов, и представит государству, в котором он живет, лучшее ручательство за его поведение, чем все оговорки и ограничения, которые наши законодатели вынуждены множить без конца, – вынуждены, говорю я, при нынешнем положении вещей; ведь человеческие законы не являются с самого начала делом свободного выбора, но порождены были необходимостью защиты против злонамеренных действий людей, совесть которых не носит в себе никакого закона; они ставят себе целью, путем многочисленных предупредительных мер – во всех таких случаях распущенности и уклонений с пути истины, когда правила и запреты совести не в состоянии нас удержать, – придать им силу и заставить нас им подчиняться угрозами тюрем и виселиц».

– Мне совершенно ясно, – сказал отец, – что проповедь эта предназначалась для произнесения в Темпле, – или на выездной сессии суда присяжных. – Мне нравится в ней аргументация, – и жаль, что доктор Слоп заснул раньше, чем она доказала ему ошибочность его предположения; – — ведь теперь ясно, что священник, как я и думал с самого начала, не наносил апостолу Павлу ни малейшего оскорбления; – и что между ними, братец, не было ни малейшего разногласия. – — Велика важность, если бы даже они и разошлись во мнениях, – возразил дядя Тоби; – наилучшие друзья в мире могут иногда повздорить. – Твоя правда, брат Тоби, – сказал отец, пожав ему руку, – мы набьем себе трубки, братец, а потом Трим может читать дальше.

– Ну а ты что об этом думаешь? – сказал отец, обращаясь к капралу Триму, после того как достал свою табакерку.

– Я думаю, – отвечал капрал, – что семь стражей на пашне, которые, верно, у них там часовые, – это больше, с позволения вашей милости, чем было надобно; – ведь если продолжать в таком роде, то можно растрепать весь полк, чего никогда не сделает командир, любящий своих солдат, если он может без этого обойтись; ведь двое часовых, – прибавил капрал, – вполне заменяют двадцать. – Я сам раз сто разводил караулы, – продолжал Трим, выросши на целый дюйм при этих словах, – но за все время, как я имел честь служить его величеству королю Вильгельму, хотя мне приходилось сменять самые ответственные посты, ни разу не поставил я больше двух человек. – Совершенно правильно, Трим, – сказал дядя Тоби, – но ты не принимаешь в расчет, Трим, что башни в дни Соломона были не такие, как наши бастионы, фланкированные и защищенные другими укреплениями; – все это, Трим, изобретено было уже после смерти Соломона, а в его время не было ни горнверков, ни равелинов перед куртиной, – ни таких рвов, как мы прокладываем, с кюветом посредине и с прикрытыми путями и обнесенными палисадом контрэскарпами по всей их длине, чтобы обезопасить себя против неожиданных нападений; таким образом, семь человек на башне были, вероятно, караульным отрядом, поставленным там не только для дозора, но и для защиты башни. – С позволения вашей милости, отряд этот все-таки не мог быть больше нежели капральским постом. – Отец про себя улыбнулся, – но не подал виду: – тема разговора между дядей Тоби и Тримом, принимая во внимание случившееся, была слишком серьезна и не допускала никаких шуток. – Вот почему, сунув в рот только что закуренную трубку, – он ограничился приказанием Триму продолжать чтение. Тот прочитал следующее: